Из рецензий и откликов

•  О КНИГЕ «ОКНО НА СЕВЕР»
(Сергей Шервинский)

•  О КНИГЕ «ЛОДКА НА СНЕГУ»
(Николай Панченко, Григорий Зобин)

•  О КНИГЕ «СТИХИ»
(Александр Наумов)

•  О КНИГЕ «В ДРУГОМ ОКНЕ»
(Владимир Леонович, Глеб Шульпяков)

•  О КНИГЕ «ЛИРИКА»
(Тамара Жирмунская, Рада Полищук, Феликс Гойхман)

•  О КНИГЕ «СТЕНА В ПУСТЫНЕ»
(Дина Рубина)

•  О КНИГЕ «ИЗБРАННОЕ»
(Наум Басовский, Ольга Канунникова)

•  О КНИГЕ «ОБЩАЯ ТЕТРАДЬ»
(Светлана Шенбрунн)

•  О КНИГЕ «МЕЖ ДВУХ ПОЖАРОВ» 
(Михаил Копелиович, Елена Бандас)

•  О ДЕТСКИХ СТИХАХ
(Татьяна Бек, Ольга Корф, Михаил Яснов)

•  О КНИГЕ «ДВОР НА БАРРИКАДНОЙ»
(Вера Чайковская, Валентин Оскоцкий,
Елена Холмогорова, Михаил Копелиович) •  Из писем читателей



 
О КНИГЕ «ОКНО НА СЕВЕР»

Сергей Шервинский
Открытое окно

Елена Аксельрод была известна до сих пор лишь своими книгами для детей. «Окно на север» – ее первая «взрослая» книга стихов, выпущенная издательством «Советский писатель».
Эту книгу не хочется разбирать с точки зрения ее формальных достоинств. Зрелость ее очевидна, она видится и в четкости определений, всегда простых, без нарочитой выдумки, и в добротности языка.
Окно на север лишает жилье непосредственно солнечного света. Комната, освещаемая им, не согрета, но все, что содержится в книге, говорит о том, что это север все же любимый, да и окно лишь случайно оказалось обращенным в сторону, скупую светом и теплом.
У книги есть одна, всю ее определяющая доминанта – это любовь, в первую очередь любовь к памяти отца. Это чувство читается между строк всей книги.
В стихотворении «Памяти отца» она говорит полным голосом с той откровенностью, какой достоит собеседник-друг. Перед нами встает образ не только любимого и родного человека, но и преклонение перед ним как художником.
Впечатления детства и молодости в кругу семьи и друзей, всецело преданных высокому труду художника, навсегда запечатлелись в творчестве поэтессы; читая ее стихи, мы постоянно соприкасаемся с духовно возвышенным артистическим кругом и как бы соучаствуем в его жизни.
Рядом с образом отца в стихах Аксельрод присутствует другой, тоже беззаветно любимый образ – сына, теперь уже выросшего и готовящегося начать нелегкий путь, по которому шел отец. Так от минувшего протягивается мост в будущее. Стихи Аксельрод овеяны надеждой.
Хороши стихи о любви, об осознании своего бытия в общем процессе жизни, своего долга перед миром. Поэтесса не замыкается в сугубо литературном окружении. Она готова бежать к людям иного поколения от искусственно нахмуренных лбов своих сверстников: ей легче с молодежью, с однолетками сына, и со стариками: «Свой возраст надо знать, а я не знаю…»
В этой книге чувствуется полная достоинства прямота и жизнелюбие. Будем надеяться, что читатель отдаст должное чистоте языка и стиля, очевидной подлинности освещенного ясным умом дарования!

«Юность», № 7, 1978

О КНИГЕ «ЛОДКА НА СНЕГУ»

Николай Панченко
Продолжение следует

Есть поэты нескольких почти непересекающихся книг. Есть поэты одного стихотворения. И случаются поэты одной, продолжающейся всю жизнь книги. Книги, продолжающейся, пока продолжается жизнь. И таким поэтом мне представляется Елена Аксельрод.
Я не знаю новой ее книги – той, которая еще пишется, но предвижу, что в конце каждой книги Аксельрод можно ставить неизменное: «Продолжение следует». Читатель будет ждать очередного выпуска…
Это не ново для русской поэзии, если вспомнить хотя бы выпуски Фета. А о том, что судьба человека, выраженная в стихах и возникающая перед нами от выпуска к выпуску, явление куда более значительное и острое, чем выпуски детективной или приключенческой литературы, об этом, я думаю, и говорить нечего…
Поэзия Елены Аксельрод – это судьба человека, положенная на стихи, мужественно положенная. Потребность выйти на последнюю черту откровенности.., и способность удержаться на ней и есть истинное искусство лирического поэта. Елена Аксельрод – профессионал. И даже более того: многосторонний профессионал (поэт, переводчик, детский писатель). Однако, читая ее книгу, меньше всего замечаешь ее профессиональную сторону, то «как» она сделана и ловишь себя все чаще – при всем нашем профессиональном пристрастии – на скромной роли читателя, сочувствователя и сопереживателя поэта.
При всей внутренней рассвобожденности поэт исключительно сдержан во внешнем выражении: его не привлекают броские метафоры, пародоксальные сопоставления и прочее удивительное. Для выражения себя Елене Аксельрод почти всегда достаточно той скромной точности языка, которая разговорную речь выводит в прозу, а прозу – в поэзию. Внешняя сдержанность, тишина всегда в стихах этого поэта – есть только тихое течение глубины, признак подлинной (не кричащей) многоплановости. На языке художников можно сказать, что в поэзии Елены Аксельрод есть и масло, и акварель, но нередко – набросок в несколько линий, сделанный рукой мастера. И он не менее дорог.
«Слово толкнулось и замерло, / Будто под сердцем дитя» – я прочел и подумал, что вот знаю теперь – по обратной связи – это чувство шевельнувшейся в тебе жизни. И это чувство рождения, возникновения.. присуще большинству стихотворений поэта. Будь то стихи о стихах, или пейзаж, где каждая деталь природы сопряжена с человеческим сердцем, или стихи о любви, интимные или выведенные в фольклорную открытость:
«Ты мучился, думал, рядил и гадал/Надумал, решился свободу мне дал:..»
Или, наконец, портретное стихотворение:

Приученный к долгим цезурам,
Он взглядом погасшим и хмурым
Собратьев своих провожал.
А впрочем, он слыл балагуром,
И давним незлым каламбуром
Охотно юнцов потешал.
О нет, не ходил он в смутьянах,
Речей не твердил покаянных,
И профиль был ясен и строг.
И так же, как в строчках чеканных,
Как в бледных предзимних полянах,
В нем вечности был холодок.
Известности поздней прохлада.
Что делать? И это награда.
Пускай прожитое горчит,
Острит он, и публика рада,
И привкус безвредного яда
Ее торжества не мрачит.

Надо ли комментировать это столь естественно происшедшее стихотворение, останавливать внимание на его точных, единственно возможных эпитетах, на столь же обязательных, как эпитеты, рифмах? Надо ли говорить о том, что этот «Старый поэт» (так называется стихотворение) – имеет полную меру и индивидуальных, и типических черт, что, наконец, это великолепный и столь же скупой по средствам портрет, ибо автору достало на его исполнение всего восемнадцати строк…
Поэзия Елены Аксельрод органична, не теряя в этой органичности ни остроты, ни глубины, но достигая того, что мы называем гармонией, вследствие языковой и душевной точности…

1979

Григорий Зобин
Надежда на чудо

…Сила, экспрессия чувства, но вместе с тем сдержанность, строгость и щемящая горечь интонации… Вот, пожалуй, главные черты в творчестве Елены Аксельрод, объединяющие первый ее сборник и новую стихотворную книгу, несмотря на то, что были они выпущены с десятилетним промежутком.. Если даже сравнить те два стихотворения, которые дали названия сборникам – «Окно на север» и «Лодка на снегу», – внутреннее живое единство ее поэзии легко ощутить. Образы окна и лодки родственные, их связывает один и тот же мотив порыва, устремленности – взгляда ли, движения, всего человеческого существа куда-то в иное пространство, в иное измерение. Зрение здесь стало про-зрением и воспринимается как дар, сполна оплаченный судьбой и постоянным нелегким трудом души. .. Нужна предельная внутренняя собранность – только с ее помощью можно увидеть то, что скрыто от рассеянного, поверхностно скользящего взгляда. Вероятно, поэтому понятия «молчание» и «тишина» – символы самоуглубленности – стали некими лейтмотивами в поэзии Е. Аксельрод…
… Но все-таки убедительно говорить о вечности можно, только разглядев ее приметы в повседневности. Для поэзии не существует низкой реальности, все в жизни значимо и полно смысла. Елена Аксельрод… всматривается в судьбы своей родни. Вот катит по местечку тележку дедушка – продавец пива. Не видит он проку в сыновьях, которые заняты не поймешь чем – «мазила один, а другой – рифмоплет»…
… Поэтесса чувствует ответственность за тех, кому она обязана судьбой. «Пусть, точно комната, тесна строка, но в ней, как в комнате, три поколенья»… Да, действительно, поэтический мир Елены Аксельрод отличается особой локализованностью. Но именно это и дает ей возможность так сконцентрировать в пространстве стихотворения силу поэтического чувства. Измерение, преобладающее в ее поэзии – глубина, а не ширь…. Возникает неодолимая потребность через призму прожитых лет взглянуть на отца, вызвать к жизни целый мир давних переживаний. В памяти воскресают реалии того времени, утлое жилье с убогой обстановкой, и вопреки всему этому – вот, оказывается, где зрело стремление жить и писать   в о п р е к и   – радость от соприкосновения с прекрасным:
«Хромая этажерка/Рогами в потолок.За стенкой кутит Верка,/На стенке мой Ван Гог.»
…Быт в русской поэзии – или меньше чем быт – зияющая пустота на том месте, где предполагается определенная наполненность, или нечто превышаюшее его, связывающее в тугой узел человеческие отношения, впечатления детства, нечто формирующее судьбу и характер… Живопись была единственной возможностью не задохнуться в затхлой московской «коммуналке», она открывала доступ духовной реальности, не менее необходимый, чем доступ воздуха. Отсюда и обостренное чувство цвета в стихах: «Цвет лепит образ, форму и пространство…» Цвет обрел значение символа. Он тяготеет к смысловой концентрации. К вечным понятиям: добро и зло, правда и ложь…
Образ дерева, ветки возникает в поэзии Елены Аксельрод всегда как принадлежность мира внутреннего. И вместе с ним возникает тема одиночества, сознание своей непохожести на других… Нет ли в этом опасности замкнуться на себе? Давайте посмотрим.

Ветка качалась, качалась, качалась
И от соседок своих отличалась
Тем, что качалась вместе с гнездом,
Тем, что заботиться было о ком,
И не к себе ее мучила жалость…

Вот и найдено единственно верное объяснение этого «избранничества»: коренится оно в самоотверженности, которая всегда отмечена «лица необщим выраженьем»… Елена Аксельрод – лирик, но замкнутым на себе ее творчество никак не назовешь.. . Сострадание для Елены Аксельрод – непременное условие творчества. Им же определяется и выбор   с в о е г о   в жизни – близких по духу людей, собеседников, книг. Так всем сердцем переживается… судьба Марии Петровых – « как будто письма чужие читаю тайком всю ночь»…
Да, судьба поэта складывается лишь в том случае, если он готов платить ее нелегкую цену. Вся поэзия Елены Аксельрод проникнута этой готовностью.

«Литературное обозрение», 1987, №4

О КНИГЕ «СТИХИ»

Александр Наумов
Книга—жизнь

…Стихи Елены Аксельрод, опубликованное в «Новом мире» в 1989 г., были, пожалуй, первыми стихами на еврейскую тему за всю историю журнала. К этому времени – перестройка! – она вообще стала печататься много чаще – в «Огоньке», «Юности», «Дружбе народов», альманахе «Апрель». Потом – уехала в Израиль. И вот – в России вышла ее новая, в чем-то итоговая поэтическая книга. Она так и называется «Стихи»…
Русская поэзия и проза, больше не разделенная непроницаемой границей и злобным изуверством советских таможен, продолжает жить, даже и пересаженная в другую почву, в мир иных реалий, и остается
р у с с к о й.   Существует в том же литературном процессе. И этот новый факт отраден. В нем надежда – для тех, во всяком случае, кто покинул мир повседневно окружающего русского языка и в иных «палестинах» остался русским литератором… хотя бы просто потому, что никем и ничем другим быть не может.
Впрочем, для одной, магистральной темы Елены Аксельрод переезд в Израиль был естественным продолжением жизни и духовного поиска. Это – тема, как легко догадаться, еврейская. Дочь замечательного художника Меера Аксельрода и еврейской писательницы Р. Рубиной, племянница еврейского поэта Зелика Аксельрода, она уже на примере собственной семьи и собственной жизни вполне ощутила, что это такое – «еврейская судьба». Начиная с той в полном смысле слова творческой безысходности – когда перед отцом и матерью, а там и перед ней самой то и дело вставал вопрос: « Жить и писать – для кого?» – и кончая крайним выражением – трагической биографией ее дяди, завершившейся в сталинском застенке:

Взгляд мечется, руки невольно дрожат,
Но страх заглушаешь последнею шуткой,
Не зная еще, что ты в клещи зажат
М е ж   д в у х   д у ш е г у б о к,   и нет промежутка.

Это очень точное «меж двух душегубок» (советской и нацистской) и было той, самой роковой в истории еврейства со времен ассирийского пленения ситуацией, которая… привела к Холокосту, а следом – к сталинской казни еврейской культуры…
Вместе с , общей для всех эмигрантов болью – потерей родной земли, утратой всего близкого и привычного с рождения – встают в ее лирике темы судьбы женской, которой посвящены многие сильные стихотворения…
Вообще, на первый, беглый взгляд книга стихов Елены Аксельрод – преимущественно о   с е б е.   Но это первое впечатление обманчиво: лирика ее очень отзывчива – и на редкость многолюдна. Вы найдете здесь умное и вместе трогательное стихотворение об отказнике, работающем лифтером. И о послевоенных деревенских бабах, что «выклянчив кобылу в сельсовете, на казенных списанных санях в церковь выезжали на рассвете, чтоб к ночи покаяться в грехах»… Или стихи об одиноких старухах, собирающихся, чтобы поиграть в лото – и после расходящихся по пустым своим каморам, чтобы «ночью не цифры, а годы считать.» Или о «нашем докторе», бывшем зеке-враче, получившем «прибавку срока» за помощь хворым в лагере… Это стихотворение, кстати, о человеке, в посвящении названном по имени. И таких имен-посвящений в книге множество; иные из них всем известны: Марк Шагал, Юлий Даниэль, Арсений Тарковский, Юрий Тимофеев, Лев Копелев, Евгения Гинзбург, Юрий Дружников… И они, как и безымянные герои стихов, входят в книгу не только тенями имен, но своими судьбами – тем ярким отпечатком, что оставили в поэтическом сознании автора. К их числу относятся и несколько талантливых еврейских поэтов, «стопку стихотворений» которых Елена Аксельрод перевела. .. Не могу отказать себе в удовольствии привести один из этих переводов – короткое стихотворение Галкина, из числа его «лагерных» стихов», воспроизведенное по-русски с той мерой вдохновения, с какою пишутся лишь собственные и   н а с т о я щ и е   стихи:

Пока ночь севера горит и день полярный звонок,
И надо мною синь небес – с глазок величиной –
Надеяться не устаю и чувствую спросонок,
Что на коленях у земли сижу я, как ребенок,
И вижу вечность впереди и вечность за спиной…

… Не случайно во второй половине книги много стихов о поэзии и поэтах: творческий опыт как таковой ищет выражения. Но и здесь в этой теме главным предметом остается   с у д ь б а   поэта в России. И характерный пример того – превосходный «Сонет о географии»…
«А, может, дольше нас живут деревья лишь потому, что их тоска не мучит?...» – спрашивает Елена Аксельрод в одном из своих стихотворений. Может быть. Но не по растительной жизни она весь свой век тосковала – напротив, по жизни творчески напряженной, свободной, наполненной. И, вопреки всем обстоятельствам, так, в сущности, и жила…

Mаrina, Russian-American Magazine, 1995

О КНИГЕ «В ДРУГОМ ОКНЕ»

Владимир Леонович
«Я никуда не уезжала»

(«Отъезжающим – Синай, остающимся – Голгофа»
Чичибабин)

… В руках у меня книга «В другом окне», вышедшая   т а м   в 1994 году. Нет, опять надо спорить: Голгофу русский поэт Елена Аксельрод увезла с собой – нашу, нашенскую... Одна из ее здешних книг называлась «Окно на север». В другом окне – другие приметы. Всего лишь.
Надо ставить на место предрассудки жизни, предрассудки временности – как в хорошем обществе ставят на место враля. И покончив с ними хотя бы на этой странице, порадоваться, что Елена Аксельрод никуда не уезжала и не уехала, ничему и никому не изменила, ничего не убоялась. Со мной согласятся знающие ее люди. Согласились бы Даниэль и Галич: я знаю, как она вела себя и что делала, когда праведники этой страны (по кличке диссиденты) были заметнее и выраженнее, чем сейчас. Им было бы труднее вне поруки таких людей, как Леночка Аксельрод.
А что же – стихи? К ним трудом и временем   д о ш л о   все то, чем хороша была юная танцовщица, что видел Меер Аксельрод в лице дочери. Все это исполнилось, как исполняют Природой и Богом порученное («Дарование есть поручение» – Боратынский).

Там, где сгорел Содом, едкие пятна окалины.
Отбушевавшее пламя зовет оглянуться назад.
В Мертвое море столпы соляные повалены,
Длинными льдинами, Арктикой белой лежат.
Жар плывет над горами, как северное сияние.
Пахнет дымом и серой, черным хлебом и домом.
Но между домом и мною такое же расстояние,
Как между маревом Арктики
и красным дождем над Содомом.

Уместно процитировать несколько слов из статьи Николая Панченко (1979): «Елене Аксельрод почти всегда достаточно той скромной точности языка, которая разговорную речь выводит в прозу, а прозу – в поэзию»… Николай Васильевич не мог еще знать стихов из книги «В другом окне»… Иначе он отметил бы, что «скромная точность языка» иногда, местами, где это неизбежно, преображается в метафорическую мощь речи. И отнюдь не по причине экзальтированности, свойственной земле древних пророков и новейших…
Да, это речь Трагедии, единой для человечества, гуляющей как болотный огонь по странам: его беглость говорит о том, что гниет и горит
в е з д е.  

И все ближе закат. Раскаленная сковорода
Равнодушна к словам покаяния. Что за беда,
Там иль здесь тебя нет,
Не печалься о завтрашнем дне,
Где дрожат жалюзи на твоем ослепленном окне.

Все равно, где   н е    б ы т ь   – так говорят те, кому дано быть повсюду. Стихи явно отсылают к Цветаевой. А вот и коренное для поэта стихотворенье (эпиграф из Цветаевой же…)

Полоумная старуха,/ Побирушка на вокзале,/
Не вино, а бормотуха/ В замутившемся бокале.
Бормочу свои хореи,/ Бормотухой заливаю.
Что славяне, что евреи – /Я тихонечко, я с краю.
А в башке чугунной, пьяной,/Безысходно нежность тлеет:
Ночь течет на лес багряный./ Камень под луной белеет.

Шло-шло – подошло, как говорят в народе… Вырос еще один русский поэт. Еще один праздник, не замеченный оголтелым, подобным хамсину, смутным временем. Но смуты проходят – праздник остается.

«Знамя», №8 1995

Глеб Шульпяков

…Судьбу, как известно, делают книги. Два сборника Елены Аксельрод вышли у нас в 70 - 80-х годах, третий и четвертый – о котором и речь – после переезда автора в Израиль. Традиционно жизнь и стихи поэта, который оказывается в подобной ситуации, распадаются на "до" и "после", "здесь" и "там"... То, что представлено в книге "В другом окне", - ни "до", ни "после". Между. Собственно, свойство поэтических текстов – а, видимо, не географические перемещения – и составляет это понятие. В смысловом и метрическом плане самые яркие стихи Елены Аксельрод – это некий палимпсест: сквозь московские воспоминания свободно проплывают соляные льдины Мертвого моря, и наоборот: песчаная буря напоминает метель. Правильный ямб перебивает анапест; четыре жизни - две метрические и две географические - смешиваются. Лифт, часто упоминаемый в стихах, приобретает символическое значение, как метафора "подвешенного состояния": в сущности, автор ни здесь и ни там. Где-то, как лифт, между этажами. Лифтер, соответственно, может легко олицетворять рок, или судьбу, или случай. Вся прелесть этих стихов в том, что отбор образов происходит как бы бессознательно. На месте Елены Аксельрод "какой-нибудь" Элиот развернул бы "лифтерскую" космогонию на тысячи строк. Наш автор обходится сорока восемью.

...Судьба надломилась -
В душе тишина -
Как в доме усталом,
Где ночью лифтер
С бездонным провалом
Ведет разговор,
Где, Храма не зная,
Он Бога зовет,
Где клетка сквозная
Плывет в небосвод...
         ("Лифтер")

Библейский подтекст практически не ощутим – зато маки, как синий цвет неба в других стихах, передают колорит Святой Земли. Все же основной ее лейтмотив – это песок, соль и зной: белый цвет. Даже в воспоминаниях детства память поэта выбирает песочницу, куличи, песчаные дворцы. Но белый цвет – также и цвет чистого листа бумаги, на который ложатся новые строки. Черным по белому. Вот еще несколько замечательных строк на эту тему:

В скалу вмурована кровать/Над белой мглою./И так подушки высоки,/
Так душно, так горбато,/Что Божьей воле вопреки/Четыре мерзлые доски/В четыре черные строки/Вбиваю виновато.

"Восток или Запад – лишь билось бы слово в садке". Эта строчка из финального стихотворения сколь банальна, столько же и неоспорима – особенно когда ее произносит человек с "географическим" опытом. В данном случае именно география освобождает поэта от своей "модальности", предлагая взамен "подножье неба", "земную черту" и жизнь с тем самым "словом в садке". В самом деле, находясь "между" - между "больной далью" и "раем больным", между Востряковым и Мертвым морем, между прошлым и будущим, – слово начинает жить за свой собственный счет.

«Новый мир», 1996, №9

О КНИГЕ «ЛИРИКА»

Тамара Жирмунская
Крутая соль

Мне не просто говорить объективно о Елене Аксельрод – так много общего… Совпадают и время, и место, и атмосфера дружной родительской семьи, и скудный коммунальный быт. И даже «белый лебедь Лепешинской»– скульптурное изображение балерины, поднятое на угловой башенке предвоенного дома над «московским Бродвеем» нашей юности. Так назывался отрезок улицы Горького, прилегавший к площадям двух поэтов: Пушкина и Маяковского.

Через белую скакалку/Я скачу, скачу, скачу,
Черных тапочек не жалко/Скину их и улечу…
Петли вьет моя веревка,/В городской пыли свистит,
А на тапочках шнуровка/Размоталась и висит…

А первое потрясение, до бульвара, до скакалки, еще времен Великой Отечественной:

«И бежим мы вдоль путей,Под вагоны лезем/
И теплушкою своей,/Словно домом, грезим…»

Строгий отбор памяти, предельная точность пера, – и лирические стихи, помимо эмоциональной, выполняют функцию, которой от них не ждут. Становятся чем-то вроде временных зарубок Робинзона Крузо.
Но сладкая мука узнавания своего, закрепленного в чужих стихах, скоро кончается. Еще до личного знакомства нас на время разводит судьба. Когда пишущая стихи братия… дружно хлынула на сцену как бы одного огромного концертного зала, Елена Аксельрод волею судеб и собственной волей оказалась вне игры. Как все публичное, понимаю я теперь, это был соблазн. Как всякий соблазн, он рождал иллюзии.
Наше общение с аудиторией, повышенно отзывчивой (первый глоток свободы) давало мнимое ощущение обратной связи, собственной смелости и значительности. А свернутое до поры время уже разворачивало свои панорамы. Уже состоялся суд на Даниэлем и Синявским. Уже подступало исключение из Союза писателей Солженицына…. Вечера поэзии продолжались, но что-то в них было не то. Тогда, пожалуй, впервые я ощутила где-то неподалеку человеческое и поэтическое присутствие Елены Аксельрод, теплое, доверчивое. Но к святая святых души Лена меня не допускала. Казалась ли я ей более благополучной? Не знаю. Наверное. Я участвовала в общей «буче, боевой, кипучей», – она нет. У меня выходили книги стихов – у нее нет. Я догадывалась: Лена страдает от невостребованности. Чудесные детские книжки, что она издавала, переводы не заполняли вакуума… Чтобы был хороший резонанс, пустота должна быть заполнена. А чем? Не в нашу ли сторону – эстрадной дружины – ненароком было пущено:

«Нам летать нельзя в строю/ –Попадем на мушку./
Без приказа лишь пою,/Да и то – в подушку…»

Жаль, я тогда не знала ее стихов, посвященных Ю. Даниэлю…
Год написания 1970. Называется «На поселении»…
Но все-таки в самую «застойную» эпоху вышла первая «взрослая» книга Елены Аксельрод. Состоялось и несколько творческих вечеров в Москве, и всегда они собирали полные залы. «Я заплуталась между поколений», «Старый поэт», «Подмосковный романс» сразу завоевали сердца. Я радовалась Лениному успеху, написала о ее премьере в «Литературном обозрении». Но скоро у меня начались свои «общественно-политические» неприятности. Теперь уже Лена приезжала ко мне. Поддерживала и утешала…
Обычно стихи и переводы живут в разных «комнатах» поэта. Но у Елены Аксельрод есть одно совпадение. Вот стихи «Из Матвея Грубияна»:

На стопку стихотворений/Извел я все свои дни.
За строчки платил я кровью,/Стоили жизни они.
Гранил я и шлифовал их,/Порой знавал торжество…
Не знаю я – для кого!/Не знаю я – для чего!

В одном из стихотворений…, вспоминая маму-писательницу в «рассохшемся кресле», отца-художника, неразлучного с мольбертом, поэтесса повторяет тот же мучительный вопрос: «Пишет всю жизнь – для кого?» Что ж, и Марина Цветаева считала, что ее стихи никому не нужны…
Во время одного пристального чтения Лениных стихов я вдруг уловила, как излюбленно ей слово «соль» … В одном из стихотворений 90-х годов «Задернут занавес над городом, С которым съела горы соли». Ныне недалеко от места ее пребывания берег Мертвого моря, где «подсоленные маки», где «столпы соляные», где действительно «соль крута» – поэтический образ обретает убедительную вещественность.
«Крутая соль» – судьба поэта и здесь и там.
… Мы с младых ногтей знали, что оставить в великой русской поэзии след – все равно, что оставить след на Луне, так же рискованно, трудно и… кому как повезет. Лучшие Ленины стихи – ее след на Луне. А Луна же не русская, не еврейская. Она – всеобщая.
А что душа поэта и на родной чужбине будет нарывать до самого конца – в этом у меня нет сомнений…
Я хотела закончить недавними стихами Елены Аксельрод, посвященными Ф.Я. – мужу и другу поэтессы, потому что очень люблю их и читаю вслух своим друзьям. Но закончу другим стихотворением. Бывает, что не поэт подражает жизни, а жизнь подражает поэту.
Сколько матерей погибших мальчиков и в Израиле, и в Чечне, и за тридевять земель и от Израиля и от Чечни пробормотали бы как исповедь–молитву, это страшное, это нежное, это гробовое, это исполненное любви стихотворение Лены, написанное в 1973 году:

- Скажи мне, скажи мне, сыночек,
Где они, где твои ночи?
Мне так тревожно, сынок…
– Мама, я одинок.
- Скажи, где проводишь ты дни,
Хоть ниточку протяни.
Искать тебя сбилась с ног…
– Мама, я одинок…

Послесловие к книге «Лирика», 1997

Рада Полищук
Откровенный голос Елены Аксельрод


…Отчаянье и забвенье,
Немые застывшие стены –
Лишь музыка, только пенье,
Лишь голос мой откровенный.

Так сказать о себе может лишь тот, кто не допускает ни грана фальши ни в мыслях, ни в слове. Ни в сокровенных мыслях, ни в поэтическом слове.
Это не кокетство, не игра, не поэтический образ, скорее – признание. И не публичное, площадное, а интимное, себе своими стихами нашептанное.
Себе – нашептанное, нами – услышанное.
Себе, потому что степень откровенности наивысшая. Это уже и не откровенность даже, а откровение – как акт покаяния, сопричастности, незабвения….
Доверительность, с которой Елена обращается к нам, предельна, порою кажется – запредельна. Так открыть свою душу может лишь очень доверчивый и мужественный человек. Мужественный – в своей почти детской незащищенности. Может быть, поэтому ее тихий голос звучит как свой, внутренний, и все узнаваемо, даже то, чего не видел, не знаешь, но почему-то чувствуешь и понимаешь.
Стихи Елены Аксельрод как камертон. По ним можно выверять непростую мелодию песни российского еврейства. В этой песне извечные еврейские грусть и печаль, переплетаясь с искони русской тоской, помножены на тоску и печаль и по России, и по Земле Обетованной.
«Я– возвращенка, я – изгнанница.» Может ли быть что-то трагичнее этого? Щемит сердце от боли. И чувствуешь боль поэта, прорывающуюся сквозь неброскую сдержанность слова. Почти каждая строка точна, как математическая формула, почти в каждой слышится мудрость души, не познавшей, но познающей мир болезненно, глубоко и просветленно. Вот, попав в «город вечный», Елена Аксельрод поняла, что «жизнь после смерти есть». И сразу же вслед за этим пришло горькое осознание того, что «больше полувека жила, не зная, что в раю больней»...» А вот ей открылась иная тайна: «Грань угасанья ярка // Грань угасанья прекрасна». А вот – признание в любви, не скороспелое, легкодумное, но выстраданное: «Восток иудейский – вторая любовь и беда». И, наконец, – прямое обращение к тем, кому распахнула душу, кого впустила в себя: « Я не хочу, чтоб меня забывали…»
И хочется заверить: «не забудем», как на цветаевское отчаянное «… а еще за то меня любите…» – все время хочется кричать запоздало: «любим! любим!»
Болью и любовью пронизаны все стихи Елены Аксельрод – подлинной болью и непоказной любовью. Это чувствуешь сразу и безошибочно – биением собственного сердца, отзывающемся на каждое слово поэта своим, сокровенным, созвучным.
Есть у Елены Аксельрод строфа, пронзающая предельной смысловой и эмоциональной точностью. Лучше не скажешь. Но какого мужества требовало каждое слово, написанное кровью сердца…Если не в первый раз читаешь, а знаешь наизусть, все равно больно, потому что всякий раз по живому.

Не знать бы привилегии печальной
Расстаться с тем, чем всей душой срослась,
С чужбиной нареченной, изначальной,
Той, что с рожденья родиной звалась.

В 1976 году сказано… Или сегодня?... Или пять тысяч лет назад?..

Москва, «Литературные вести». Сентябрь 1999

Феликс Гойхман
Загадка снегурочки

Поэт со своими стихами весь на виду, как море, и он не загадывает загадок. Он сам  загадка. И его книга, которую мы рассеянно держим в ладони, готовые окунуть в нее взгляд, тоже  загадка… И мы уже безоружны перед ней.
В данном случае я говорю о книге израильской, а в прошлом  московской, поэтессы Елены Аксельрод…О чем эта книга? На первый взгляд тут нет секрета. Стихи Елены о вещах вполне заурядных: о любви, о преемственности, о доме, о материнстве, об обретении и утратах, о мире, с которым она чувствует неразрывную связь.

«Голые черные ветки /Загадочная картинка.
Задача: найти твой профиль,/Контур, изогнутый ветром…»

,,, Не сразу, постепенно, перебираясь со страницы на страницу, начинаешь обращать внимание на довольно странное отношение лирической героини стихов ко многим вещам, например, к ветвистым деревьям.

«Я ощущала плотью всей/ Земли зовущей власть.
Но с нищих, но с родных ветвей/ Я не могла упасть.»

Что это, фигура речи? Попытка уподобления себя древесному листу, плоду, птенцу, до времени спящему в гнезде? Не правда ли, странная фантазия? Тем не менее, последнее предположение, как будто даже, находит подтверждение. Похоже Елена неравнодушна именно к птичьим гнездам. «Ветка качалась, качалась, качалась/И от соседок своих отличалась/ Тем, что качалась вместе с гнездом …»
И даже не гнездо, как таковое, попадает в центр ее внимания, а его специфическое, монотонное качание, напоминающее качание лодки, спущенной на воду, качание младенческой колыбели, под родительской рукой.

Я лечу в гамаке,
Между пальмой лечу и ольхой.
Снег истаял в песке,
Я послушна незримой руке,
Своевольной, сухой.

И образ снега, который в данном случае истаял в песке, тоже возникает на страницах книги не раз и не два.

…Снег зеленеет, листвой становясь.
Пруд леденеет, и хрупкая связь
Между моею землею и мной
Теплится коркою слюдяной.
Мартовский снег задеваю веслом,
Памятью робкой петляю в былом.
Вечность и прах
зачерпну второпях.
Путаюсь веслами в облаках.

Это строчки из стихотворения «Лодка на снегу»… Обратите внимание: "Лодка", "на снегу"… Вообще, складывается впечатление, что деревья и холод  давние попутчики героини, а белый цвет, ассоциируемый со снегом, и черный, ассоциируемый с древесной корой  основные цвета: "белая ветка  одиночества крик", "Учусь оттенки мрака различать//и пятиться, собрав остатки воли"; "Что руки простирать// над черной немотой?// Я отступлю туда,// где встретимся с тобой,// Туда, где все равны"; "Мы ехали сквозь белый свет,// он бил в нас с трех сторон,// Мы ехали вдоль охры гор,// вдоль пятен жженой умбры.// Весь белый свет нас обнимал,// зеленый, желтый, бурый,// Он бил сквозь черные очки// и сквозь стекло окон", " «…Но мне милее снег (белый, Ф.Г.) над бездной (черный, Ф.Г.)…". Даже в стихах о А.Тарковском Елена рисует образ поэта, в тех же "холодных" тонах.

«…Как в бледных предзимних полянах,/ В нем вечности был холодок…»

Поклонники поэзии Тарковского могут с ней согласиться.
«Его стихи,  скажут они,  действительно морозны и филигранны, как снег, к тому же вспомните, как назывались его сборники, "Перед снегом", "Зимний день"».
Что тут возразишь, его сборники, действительно, так назывались, и вечность, точнее бессмертье ("…и я один, кто выбирает сети, когда идет бессмертье косяком…" А.Т.), о котором частенько толковал поэт, никак не ассоциируется с пляжем в Коктебеле….
…Я бродила по комнате, мучась неясной виной/От дверей до окна сквозь меня холодок ледяной…
«Но позвольте,  на этот раз подадут голос читатели, заглядывающие мне через плечо, то бишь листающие вместе со мной книжку Елены,  на этот раз стихи посвящены ее отцу, который, судя по всему, уже умер, и ледяной холодок, о котором упоминает поэтесса, олицетворяет ужас живого человека перед загробным миром».
Вы так считаете? Отлично. А я предлагаю вам вспомнить строчки о заснеженной лодке, приведенные выше. ..
Разве невозможно представить, что и ледяной холод, пронизывающий героиню стихотворения об отце, так же как слюдяная корка льда, теплится? А теперь объясните мне следующее двустишие, прокомментируйте его в свете всего, что было сказано.
«Тени исчезли / Некого ждать».
Хорошо, что тени исчезли или плохо? Итак, вам не кажется, что настало время поговорить о специфическом образном языке Елены Аксельрод, попытаться разобраться в нем…Давайте признаемся, наконец, что есть в поэзии Елены несколько затемненных элементов, без расшифровки которых, пожалуй, не обойтись. И первые из них, это разумеется, уже знакомые нам, деревья, птичьи гнезда, любые подвешенные и качающиеся емкости с чем-то живым внутри ("Восток или запад – лишь билось бы слово в садке" .), снег, холод, черно-белая гамма. Все это – своего рода "белый" пантеон ее языка. Несложно представить себе существование пантеона "черного". И он есть. Прежде всего это песок, прах. Причем, так же как "холод" из "белого" пантеона, этот символ трактуется весьма широко. Вспомним, прах, который зачерпывает второпях героиня "Лодки на снегу". А вот и другие примеры: "…живу внутри стиха, где между строк – песок…", "…ложь, укоренившаяся в слове…". Как видите, песок на языке Аксельрод  это ложь, мнимость.

«…К собственному призванью/Неутоленная страсть./
Как с прямыми словами/В мнимостях не пропасть?..»/

Еще один пример: стихотворение, как бы иллюстрирующее строчку из Экклезиаста о том, что все суета.

…Бок о бок палаты ума
с глинобитным домком,
и смысл, и бессмыслица,
ветра и птиц кутерьма
даны и провидцам,
и сытым сегодняшним днем,
в чьей скудости плачет, ликует
не дух, а душа,
кто смерти страшится,
ее что ни миг тормоша,
стремясь к ней и стиснутым горлом,
и бельмами глаз,
кто грудь заливая,
все тянет, хрипя, из ковша…
Доверившись солнцу,
прибрежный песок вороша,
не этим ли самым
я занимаюсь сейчас?..

Но песок может быть не только прибрежным, как бы к нему ни относиться. Песок, это еще и соль, и любое пересыпание, и пустыня, и бесконечные блуждание в ней, это еще и зной, и пламя  все это образы "черного" пантеона. «…Жар застыл над горами, как северное сияние./Пахнет дымом и серой, черным хлебом и домом…»
Вот, как описывает поэтесса ветер в Араде, городе, расположенном в сердце Иудейской пустыни…

Сыплются листья, жуки, мотыльки
Душная вьюга вдоль тротуара.
Вывалив мусор, несутся мешки,
Как угорелые, как от пожара…
А вот, строчки о наших "миролюбивых" соседях:
…Сколько им выпало, сколько осталось нам
Рядом с огнем и мечом,
Кто распластался за черными ставнями,
Молит аллаха о чем?..

А вот о собственной невеселой судьбе. «…Я возвращенка, я изгнанница»…»

Переступала столько я границ,
Боясь на провожавших обернуться,
Чтобы при виде дорогих мне лиц
С дороги непосильной не вернуться…

Ну что ж, хотя бы немного определившись в мире поэта, можно, наконец, задуматься о другом, о том, например, что это за возвращения такие. Куда постоянно хочет вернуться лирическая героиня? А еще ведь было: "пятиться " в стихах про оттенки мрака и "отступать" в стихах про черную немоту. Помните? Что там было? Отступать "туда, где все равны "…Может быть, речь идет о ветвях, с которых героиня когда-то не могла упасть. Разве для птиц не равны все измеренья, с катастрофическим неравенством которых нам приходится пожизненно мириться. И не Елена ли утверждала, что "наземные связи непрочны"? Что тут скажешь? Теперь по крайней мере ясно, откуда столько сожаления по поводу каменного здания, из-за которого бедный лес лишился дыхания. Партия "зеленых" тут ни при чем. И все-таки, о чем она толкует, когда говорит о равенстве всех? Как вы полагаете? И если это не посмертная немота, может это  преджизненное молчание плода под сердцем? Слово толкнулось и замерло,/ Будто под сердцем дитя./ Я его переупрямила,/ Жизнь подарила шутя. Как видите, даже сформулировав ключевые понятия, дать однозначный ответ на возникающие при чтении вопросы далеко непросто. Но разве не именно это обстоятельство является одним из основных признаков поэзии. Разве не загадочность поэта я отстаивал в начале эссе? Вот, почему, полагаю, мне следует замолчать, оставив Вас наедине с этими странными и глубокими стихами, стихами, которые написала уроженка заснеженной Москвы, живущая в городе Араде, посредине пустыни.

http://www.sunround.com/club/journals/8goixman.htm

О КНИГЕ «СТЕНА В ПУСТЫНЕ»

Дина Рубина
Об этой книге

…Двадцатый век со своими катаклизмами и катастрофами оглушил человечество, заставил поэтов «повысить голос». Сейчас, чтобы быть услышанными, многие стихотворцы кричат во всю глотку, выбрасывая в угоду публике все новые и новые посмодернистские коленца и публику трудно удивить чем бы то ни было. Надо обладать мужеством особого качества, чтобы в эту эпоху всеобщего ора и хаоса говорить негромким внятным голосом. Когда поэт решается на такое, происходит удивительное: мир вокруг него затихает, прислушиваясь к его стихам, так же, как он сам прислушивается к миру: «В счастливом, страшном ли бреду/ Так гулко, так пустынно?/ Я, годовалая, бреду,/ Держась за сына./ Куда-нибудь да приведет,/А много ль надо?/ Вон старичок-сверчок поет, / Или цикада?»
Новая книга Елены Аксельрод полна исконным и неистребимым трагизмом – трагизмом существования человека на земле – «меж стеной и тучей», трагизмом, преследующим каждого из нас и делающим эфемерным любое благополучие.
Впрочем, вот уж чего не стоит искать в этой книге – благополучия, благодушия, любования «чистой красотой» пейзажа. Красота отравлена горечью, любовь пронизана болью и предчувствием разлуки… «Мой раскаленный дом оледенел./ Под люстрой бьется мотылек, как парус. / В отчаянии плотном нету пауз, / Нет воздуха. Весь мир оцепенел…»
Однака вторая строфа этого стихотворения спорит с первой, предлагает выход, надежду: «Неужто весь? В окно мое летит/ Речь неразборчивая, шепот шины.
И снова я с настырностью мышиной/ Скребу пером, бумага шелестит…»

Вот оно – освобождение, исцеление, воздух между стен – слово, музыка, кисть. То и дело вспыхивает в строчках этот генетический знак: «Меж отдыхающих от зноя стен / Ростком надежды слово-одиночка»…; «И не было другой опоры нам – лишь нити строчек на листе…» И возникают другие «стены»: «И снова слиты воедино / Отца призванье, дело сына. / Не счесть цвнтов, не счесть оттенков./ Играет и живет картина, /И стены есть, и нет застенков».
Эта горькая и мужественная книга – рубеж, когда человек, поэт останавливается и оглядывает окрест и вдаль свою жизнь на двух таких разных, таких болезненно родных землях, останавливается, чтобы свести в стихах порванные связи времен, народов, языков и поколений.

«Стена в пустыне», (предисловие). 2000, Иерусалим

О КНИГЕ «ИЗБРАННОЕ»

Наум Басовский
Снимки с двойной экспозицией

Современные фотоаппараты, рассчитанные на непрофессионального пользователя, устроены так, что «думают» за него – сами устанавливают выдержку, диафрагму, сами наводят на резкость, сами переводят плёнку на следующий кадр после съёмки… Не то было в те, теперь уже давние, времена, когда я начал увлекаться фотографией. В частности, плёнку надо было переводить вручную, и сколько же кадров было испорчено из-за беспамятства и торопливости! Иногда, впрочем, случались какие-то забавные штуки, вроде коровы на футбольном поле среди игроков, но не более того.
Однако были тогда мастера-фотохудожники, которые использовали двойную (и многократную) экспозицию как особый приём. Снимали, например, несколько раз на один кадр ночную грозу и получали небо, испещрённое бесчисленными молниями. Снимали на один кадр утренний и с той же точки вечерний пейзаж – получалось нечто таинственно-мистическое… И почти все они представлялись, с моей точки зрения, удачами, ибо демонстрировали серьёзный, неповерхностный взгляд, пристальную внимательность и, что тоже важно, виртуозное владение техникой съёмки.
Обо всём этом я вспомнил, читая «Избранное» Елены Аксельрод – некие, пользуясь известной формулой Юрия Трифонова, предварительные итоги сделанного поэтессой за немалый срок жизни в литературе. Уже стихотворение, открывающее книгу, даёт повод для таких размышлений; вот фрагмент из него:

Я иудеянка из рода Авраама,
Лицом бела и помыслом чиста.
Я содомитка, я горю от срама,
Я виленских местечек нищета,
Где ласковые свечи над субботою,
Где мать худа и слишком толст Талмуд,
Я та, на чьих лохмотьях звезды желтые
Взойдут однажды и меня сожгут.
Я дую в горн, и галстук цвета крови,
Я коммисарша, грозен взгляд мой зоркий,
И я же, заплутавшаяся в слове,
Избравшая безлюдные задворки
Российского стиха, и этой долей
Вернуть бы мне себя, еще одну –
Ту, что когда-то не своею волей
Валила в снег таежную сосну.

Явная здесь многократная экспозиция образа лирической героини создаёт особую стереоскопичность изображения, и это не последняя причина широкой известности стихотворения, его бесконечной цитируемости; а строчка Я иудеянка из рода Авраама вообще стала как бы фирменным знаком Елены Аксельрод. Некогда прочитал я такое суждение – что в великой русской поэзии и одной строчкой остаться почётно. Эту строчку поэтесса написала ещё четверть века назад. Но рассматриваемый сборник позволяет с уверенностью говорить о том, что не одно стихотворение Елены Аксельрод способно выдержать сравнение с лучшими образцами русской лирики…
Когда мы оба – и Лена, и я – стали израильтянами, вкусили и мёду, и горечи здешней жизни, выяснилось, что её стихи раскрылись для меня по-иному и заняли своё особое место в душе и в мыслях.
…Именно те стихи Елены Аксельрод, где я обнаруживал упомянутую двойную экспозицию, наполнялись – из переулков и подвалов собственной памяти – звучанием тех лет, тех событий – общих лет, общих событий! Появлялась полная узнаваемость, думалось: это было не только с поэтессой – нет, это было и со мной тоже; а для чего ещё нужны стихи, как не для того, чтобы несколькими строками, даже всего несколькими словами вызвать эмоциональное потрясение?! Попробую с минимальными комментариями привести два-три примера такого воздействия.

Эвакуация. Коптилка.
Над нею бабушка бормочет.
Разноязыких бед копилка,
Кобылы обреченной очи…
Старик-казах заносит палку,
Чтоб вызволить меня из драки…
На глиняном полу вповалку
В отрепьях каторжных поляки.

Если бы эти строки уже не были написаны – притом так лаконично и выразительно! – что-то подобное мог бы написать и я: и про коптилку, и про бабушку, и про старика – вызволителя из драки, только в моём случае это был бы не казах, а киргиз, и даже про несчастных каторжных поляков… Но эти восемь строк – только подступы к резонансу («Случайный отзвук, но ещё не звук», как говорит Елена Аксельрод в другом стихотворении). Истинный резонанс возникает в следующих восьми строках, где поэтесса мысленно обращается к своей маленькой внучке:

Затихли в памяти арыки,
И шепот бабушки всё глуше.
Младенца унимаю крики –
Моей раскосенькой Катюши.
О чем, захлебываясь, плачет
Горчайшими слезами детства?
Ужель и перед ней маячит
Неистребимый призрак бегства?

И мгновенно происходит переход от единичной судьбы – её, моей ли? – к судьбе всего народа еврейского, к его тысячелетней истории, к его неисчислимым гонениям, к его беспримерной стойкости. Это «работает» Её Величество Поэзия в чистом виде.
Другой пример, более локальный, но от этого не менее выразительный.

…Тщедушный палисадничек зеленый,
Что окна от прохожих прикрывал,
Мне заменял усадебные кроны,
Которых род мой сроду не знавал.
Не оттого ль теперь, через десятки
Истоптанных, неразличимых лет
Я каждый год, собрав свои тетрадки,
Спешу туда, в апрельский тихий свет,
Где над оврагом ели да осины
И у пруда зеленая скамья,
Протяжный запах мокрой древесины
И тень неуловимая твоя.

Мне кажется, не я один – любой читатель этого стихотворения вспомнит свою зелёную скамью и свою неуловимую тень любимого человека. Но ведь это не просто мгновенный снимок из прошлого: двойная экспозиция здесь присутствует десятками истоптанных (какой, однако, замечательно точный эпитет!) лет, и не просто истоптанных, а – неразличимых (ещё один замечательно точный эпитет!), неразличимых потому, что в них уже не было неуловимой тени… Лирическая героиня из сегодняшнего дня вглядывается в, казалось бы, навсегда ушедшее прошлое – и вдруг оттуда льётся апрельский тихий свет и доносится совершенно меня сокрушивший протяжный (!) запах мокрой древесины: такие воспоминания – неопровержимый признак истинного поэта.
А вот небольшое, в два четверостишия, стихотворение, датированное 1998-м годом:

Ялта безлюдная. Мы вдвоем.
Год шестьдесят девятый.
Мы заплатили за весь окоем –
Так мы были богаты.
Четверть века транжирила я.
Казалось, запас бесконечен.
Море сухое. Пустая бадья.
Мне расплатиться нечем.

Предельный лаконизм самовыражения сочетается здесь с предельной эмоциональной экспрессией – одно сухое море чего стоит! Двойная экспозиция этого снимка действует и ошеломляюще, и завораживающе; два изображения, разделённые более чем четвертью века, одинаково чётки и выразительны. Какое ещё искусство, кроме поэзии, способно на это?
Но мне вовсе не хотелось бы, чтобы у читателя сложилось мнение, будто Елена Аксельрод пользуется всё время одним и тем же, пусть даже и совершенным, способом поэтической выразительности. В конце концов, двойная экспозиция – не более чем удобный для меня словесный ход, и стихи поэтессы воздействуют так сильно не потому, что я так назвал этот способ, а потому, что это просто очень хорошие стихи. Ещё один пример, уже без привязки к какому-либо «способу» вообще:

Там на столе горой тетрадки.
В окне – последние лучи.
На темной лестничной площадке
Ищу забытые ключи.
От глаз чужих в квартире скроюсь,
Друг забредет на огонек.
Но зря в бездонной сумке роюсь –
Кефир, очешник, кошелек.
Сижу я, к двери прижимаясь.
Лифтер, храпя, подъезд хранит.
А там, внутри, не унимаясь,
Мой телефон по мне звонит.

Что это – воспоминание? Сон? Смешение воспоминания и сна? Поскольку стихотворение помещено без даты под ним, но в разделе сборника «Вдоль Мертвого моря», допустимо предположить любой вариант. Лифтёр в подъезде – это, конечно, Москва. Но мой телефон по мне звонить может и здесь, у Мёртвого моря, в новой жизни, которая не отделена – и не может быть отделена! – от жизни прежней, многострадальной и счастливой одновременно. И, конечно же, вдумчивый читатель несомненно уловит здесь перекличку со знаменитыми строками Джона Донна: «…а потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит по тебе», и это мгновенно изменит масштаб сказанного в стихотворении – от конкретной бытовой зарисовки до джон-донновского Острова, который на самом деле не Остров, но часть Материка…
Десять разделов, на которые поделён сборник «Избранное», дают возможность подробно и неспешно вчитаться в поэзию Елены Аксельрод, почувствовать ту силу духа, которая диктует спокойную, сдержанную, несуетную интонацию большинства стихотворений. Эта сила духа – а ещё её можно назвать душевным благородством – определяет авторское кредо, этически и эстетически безупречное, и даёт всей книге некий стержень, благодаря которому стихи разных лет, написанные при весьма разных обстоятельствах, перекликаются, создавая, если можно так выразиться, спиральность впечатлений. Я неоднократно, прочитав то или иное стихотворение из последних разделов сборника, возвращался к более ранним и находил созвучия, которые, понятно, не могли быть обнаружены при первом чтении…

«Иерусалимский журнал». 2004, №17

Ольга Канунникова
Молчит неузнанный цветок

…Ее дар являет себя в полную силу, когда звучат ее излюбленные скользящие мотивы – переплетения, срастания человеческого и древесного, человеческого и растительного. «Но сплетались в сизых просветах/ Руки яблонь с руками людскими/ И была я одной из веток/ И носила людское имя». Как будто рядом с жизнью людской… медлительно проходит другая жизнь – древесная, шумящая, и в сплетении ветвей, корней, побегов словно еще есть первобытная таинственность. Вот стихотворение «Загадочная картинка». Героиня всматривается в узор нагих ветвей – и видит, что в этом узоре прочитывается некий личный сюжет. А дальше получается, что в этом рисунке есть еще что-то помимо узнаваемых деталей – и вот это «что-то» важнее всего – и не нужно расшифровывать смутный смысл этого древесного послания…
Елена Аксельрод последние годы живет в Израиле... Едва ли не библейская исступленность (которая и раньше возникала в стихах Аксельрод) развернулась здесь до предела: многие стихи – это стихи-молитвы, стихи – заклинания, стихи – плачи. Но вот парадокс: этот торжественный голос часто произносит бунтарские слова. Как будто устами поэта говорит богоборец Иаков (стихотворение про жертву Авраама и многие другие). Она задает очень много неуютных и неудобных вопросов. И это не потому, чтобы она стала гневливее или обидчивей…. Кажется, Елене Аксельрод и самой неуютно в своей вере-неверье – это какое-то не ее состояние. И поздние стихи ее звучат словно еще одна, поздняя, молитва – что-то вроде «Приди на помощь моему неверью». Впрочем, там, кажется, есть и другое, новое для нее – растерянность перед непонятным и ужас перед неизбежным…

… Не эта ль бездна открывалась
Пророкам в их бесстрашных снах?
… Быть может, у листвы зеленой
Храбрее и мудрее сны?
О чем мечтали анемоны,
Вчерашним ветром сметены?

«Новый мир», 2004, №»2

О КНИГЕ «ОБЩАЯ ТЕТРАДЬ»

Светлана Шенбрунн
Елена Аксельрод и ее стихи

По сравнению с поколением наших родителей мы оказались счастливчиками. Им досталась доля покруче. Но и нас проклятый Двадцатый успел зацепить своей алчной когтистой лапой, успел расцарапать, разодрать наши души.

Я в детстве не была ребенком,
Я в зрелости не стала взрослой,
Не заливалась смехом звонким,
Страшилась лишнего вопроса...

Все верно, все так: еще не научившись спрашивать, мы уже знали, что спрашивать нельзя. Может, поэтому и застряли навеки в каких-то глухих переходах, не посмели перешагнуть порога, за которым ясность и ответственность, все оглядываемся, оглядываемся, по-прежнему ждем разъяснений... Взываем к тем, кого уже нет:

Но где бы ты ни был, объятья раскрой,
Лицо твое в сумерках тает…

Хотя догадываемся, что и наше время истекает…
Недоумение перед краткосрочностью и явной незавершенностью нашего земного бытия:

Как быстро мы превращаемся/ В фотографии на стене...

Дочь художника и мать художника – редкая судьба, редкая удача, тяжкая непосильная боль... Между двух художников – художник-поэт, избравший своим инструментом не кисть, а слово. Но какой сочный, красочный взгляд…
… Взбесившийся, обезумевший, но по-прежнему дорогой, драгоценный мир. Нужно только увидеть его прежними, любящими и добрыми глазами:

Распотрошенный веник пальм
В совок окна сметал соринки..

Забыть, забыть обо всем ужасном, кровавом, непостижимом человеческим разумом, просто смотреть, просто видеть, слиться с этими горами, с этим горячим пересоленным морем.

Косули цвета камня,/Камни цвета косуль …

Какие простые слова, и как они берут за душу. Значит, и сегодня можно оставаться реалистом и «классиком», без всяких мудреных витиеватостей, без нео-, и пост-, и инн-, и чрез-. Строки краткие, точные, мощные – в самое сердце:

Давно вас нет в свирепом мире,
Где мой еще не вышел срок,
Где я – мишень в гремящем тире,
Но чуть замешкался стрелок.

А вот шедевр в шестнадцать строк:

Как пережить, что нельзя пережить?
Оказывается, можно.
Горстку камней на плиту положить,
А после в пыли дорожной
Взглядом невидящим отмечать
Банки, машины, витрины,
Новых гостиниц спесивую стать,
Скалы и серпантины.
Шатаясь, войти в опустевший дом
С хлопочущими друзьями,
Неделю с гостями сидеть, а потом –
С пустыней, одетой горами.
И снова по улице молча кружить,
Как на прогулке острожной…
Жизнью пустынною дорожить,
Оказывается, можно.

Все реалии израильские: горы, пустыня, еврейские похороны, иудейские традиции и обычаи, а стихи – стихи такие русские – «как на прогулке острожной»... Чтобы все так сошлось воедино и сплавилось, нужно иметь очень живую, трепетную и горячую душу – до предела истерзанную всем пережитым и раскаленную, как доменная печь.
Разве можно, имея такую пылкую душу, говорить о конце, о расставании, об изгнании? Нет, еще не насытилось око зрением, не разорвалось еще сердце от страдания, не иссяк источник вдохновения.

Быть может, вправду, мы здесь – постояльцы,
А все же нас не гонят со двора,
Который нам давно не по карману.
Ворона злобится: «Пора! Пора!»
А голубь возражает: «Рано! Рано!»

Рано. Потому что:

Как еще молодо,
Как еще громко!

И как еще радостно – несмотря ни на что! Как влюбчиво, ревностно, дерзко и дерзновенно...

«Общая тетрадь», 2006 «2W-publishing», «Иерусалим-Москва»
(Предисловие)

О КНИГЕ «МЕЖ ДВУХ ПОЖАРОВ»

Михаил Копелиович
Большая дорога поэта Елены Аксельрод

«Шло-шло – подошло, как говорят в народе… Вырос ещё один русский поэт. Ещё один праздник, не замеченный оголтелым, подобным хамсину, смутным временем. Но смуты проходят – праздник остаётся».
Это – заключительный пассаж рецензии российского поэта Владимира Леоновича на сборник стихов Елены Аксельрод «В другом окне», вышедший в Иерусалиме в 1994 году.
Незамеченный праздник. Видимо, рецензент имел в виду, что замечательная лирика Е.Аксельрод в России оголтелых 80-90-х не попала в фокус общественного внимания, хотя вполне этого заслуживала…
Со времени публикации рецензии Леоновича («Знамя», 1995, №8) прошло полтора десятилетия. За эти годы у Е.Аксельрод вышло ещё несколько книг стихов (кстати, не только стихов – ещё и воспоминания). «Меж двух пожаров» (Москва, «Время», 2010) – последняя из них и самая полная. В ней более четырёхсот стихотворений, созданных за сорок семь лет неустанной поэтической работы (1963-2010). Конечно, и до 1963 года, и после него писались и другие стихи, но для своей главной книги Е.Аксельрод отобрала то, что посчитала лучшим из созданного ею.
Пройдясь по страницам книги «Меж двух пожаров», я постараюсь выявить сквозные, притом специфичные именно для Е.Аксельрод, мотивы и то, как обогащалось мотивное наполнение её лирики с течением времени и по следам того рубежного в её жизни события, каким стала репатриация в Израиль (1990).
Кстати сказать, рецензия В.Леоновича имеет такой декларативный заголовок: «Я никуда не уезжала». Это и так, и не так. Конечно, она и в Израиле продолжает быть русским поэтом, ибо в своём творчестве неизменно привержена тому языку, который волею судеб стал для неё, «иудеянки из рода Авраама», родным. И могилы родителей в Москве тоскуют о ней. И любимые друзья остались в той стране (за последние годы почти все они ушли из жизни). Тем не менее она всё-таки уехала, пусть и увезя с собой, как справедливо замечает тот же Леонович, «нашу, нашенскую Голгофу». Уехала, ибо подобно многим из нас ощутила себя чужой в стране своего рождения и становления. И даже, наверное, ещё сильнее, чем другие,- ведь кожа и нервы поэта отличаются повышенной чувствительностью…
О некоторой смене ориентиров после переезда из одной страны в другую скажу ниже. Начну же с одного из ключевых понятий в её поэзии, каким является память. Человеческая память – феномен сложный и многозначный. Она – и сито, и хранилище жизненных впечатлений. Но ещё и тот, фигурально выражаясь, орган души, в котором сосредоточены такие её, души, проявления, как страдание и сострадание, терзанья по поводу совершённых дурных поступков и не совершённых благих. Память – гулкое эхо давних любовей. И нескончаемая боль и скорбь по ушедшим родным и близким. Все эти грани и ракурсы памяти нашли своё адекватное и волнующее воплощение в лирике Елены Аксельрод.
Память – в названиях (заглавных строках) многих её стихотворений, от трёхстрофья «Мне память что-то шепчет еле внятно…» (1973) и диптиха «Память детства» (1971,1974) до цикла «Помин-река» (2007-2008). И другие заголовки, ещё до знакомства с соответствующими текстами, подсказывают читателю, что в них разрабатывается тот же мотив памяти. Таковы, например, «Я столько жизней прожила…» (1980), «Старая записная книжка» (1996), «Через двадцать лет» (2002).
В первом из упомянутых стихотворений память о встрече ещё совсем свежа. Это лирическая героиня уговаривает себя, что память шепчет еле внятно. На самом деле память очень пристальна: она уверенно воспроизводит такие детали обстановки, как «потёки бронзовой смолы» и «пруда слегка подкрашенные пятна». И концовочное двустишье этого стихотворения на редкость выразительно: «И ясное вдали желтеет поле,/ На нём черны лишь несколько полос» . Чем подробнее память, тем она больнее. Об этом свидетельствует – нет, кричит!- ещё одно стихотворение 1973 года «Стремглав волна бежала к нам…»

А в парке репродуктор пел
Про старенький причал,
Не забывать его велел
И душу надрывал…

Совсем другая материя – память детства. Вспоминаются-то совсем невесёлые эпизоды жизни, связанные с годами эвакуации, с голодом и холодом, со страхом – не навсегда ли?- тем не менее сама непосредственность этих картин памяти трогает до глубины души… А спустя десятилетие поэт во всеоружии окрепшего мастерства вспоминает ещё более давний отрезок своей жизни – довоенный: «Двор на Баррикадной»..

Разрослись там беспорядочно
Жёлто-круглые цветы.
Дома тесно, дома празднично,
Дома радости просты.
_______________
Ах, «Красный виноградник»
И голубой Дега!
В каморке нашей праздник,
Пусть в пол-окна снега.

Можно подумать, девочка живёт во дворце (даром что в каморке). А на самом деле в коммунальной квартире, где «за стенкой пляс разлапый,/ Дом ходит ходуном»…» Так от чего же столько света в этих стихах? «… А мы листаем с папой/ Любимый наш альбом.// Что в памяти хранится?/ И свет, и грусть, и чад…/ И всё отец мне снится/ Который год подряд…»
Стоит ли напоминать, какого отца Бог дал Елене? Это был Меер Аксельрод, один из самых значительных художников советских лет, не признанный советским социумом из-за своей независимости, творческой и человеческой …А дядя Елены – идишский поэт Зелик Аксельрод – расстрелян в начале Отечественной войны «своими»; ему посвящено второе стихотворение диптиха «Память детства» - «Сон», где среди прочего читаем: «Я на пороге оглянулась./ Но где же ты? Простыл твой след./ Ты не проснулся. Я проснулась.// Где спишь ты тридцать с лишним лет?»
«Сон» датирован 1974 годом. А через пять лет создаётся диптих «Ялта 1979», в котором всё неоднозначно, всё – хорошее и дурное – заплетено в тугой узел, а в нём не редкость золотые нити высокой лирики. В первом стихотворении диптиха - «Я не хотела приезжать сюда…» - сложность, спутанность мотива проявляет себя и в неравностопности строк, и в «чересполосной» рифмовке... А золотые нити – вот они:

Я не хотела приезжать сюда.
Казалось, память с головою захлестнёт,
Как соль морская. Этих тёмных вод,
Казалось, не увижу никогда…

Кто бывал в Ялте, знает, что воды там не такие уж тёмные. Это смута в душе поэта наделяет их свойством темнотности (не знаю, как это свойство назвать лучше).

Лишь тот корабль, что белым был тогда,
Теперь чернел, цепляясь за причал,
О чём-то, надрываясь, мне кричал,
Как будто требовал меня к ответу
За то, что нет тебя…

Подлинно высокая лирика!
А вот совсем, совсем другие воспоминания, которые Е.Аксельрод назвала «Я не умею отмолить вину» и посвятила памяти матери. Этот цикл, состоящий из семи стихотворений, написан в 1987 году. Выделю в нём два: второе и седьмое. Перечитывая их, я всякий раз не могу сдержать слёз. И «виноват» в этом сколько сам мотив, столько же и потрясающее голосоведение. Тут контрапункт самых немудрёных реалий и высокого трагизма. Сочетание бесхитростного рассказа и головокружительной метафорики. Мама погибала впервые, «брошена мной, расставаясь с собою (!-М.К.)».

Я пробегаю мимо балкона,
Где её дух одинокий витает.
Что же так тихо? Ни зова, ни стона…
Только ольшаник кадиш читает.

Это из второго стихотворения, а вот из седьмого:

Слово предков моих иссыхает, забито
Мощной осыпью речи, звучащей вокруг.
Только душу щемит тот напев позабытый,
Тот возлюбленный твой, тот задушенный звук.!

Попутно замечу, что её совсем недавнее (2008) стихотворение «Голое слово – не полое слово…» не вполне справедливо по отношению к себе самой и используемому ею стиховому инструментарию. Хотя она и титулует здесь метафоры царевнами, однако предпочтение отдаёт речам прямым, «без кринолинов, кружев и фижм». Справедливо сказать, что Е.Аксельрод равно сродственны и прямые речи – «замарашки безвестные», и царевны-метафоры.
Вот пример прямой речи – стихотворение «На поселении» (1970), в котором поэт вспоминает – по горячим следам!- свою побывку «в гостях» у репрессированного Юлия Даниэля. Это текст не только сочувственный, что понятно, но и совестливый, самокритично исповедальный. «… Сидели мы всю ночь. Худые плечи/ Взгляд испытующий и борозды вдоль щёк/ Который раз о том напоминали,/ Чего я не могу и что он смог».
Двумя годами раньше было создано стихотворение «Моя страна моих друзей крадёт…», и мне эта фраза показалась точным эквивалентом того, что творил коммунистический режим в 1968 году, и до него, и после него…
Одной из украденных страной была старшая приятельница Елены – Евгения Гинзбург, проведшая восемнадцать лет в ГУЛАГе и умершая в Москве 25 мая 1977 года. Спустя два дня родилось памятование (ещё один жанр, имеющий прямое отношение к феномену памяти) Евгении Семёновны. Так вот оно держится на разного рода уподоблениях. Тут и притягивающий и согревающий «стола неприхотливого овал», и «чайник озорной», и «мужества последнего пора -/ Одиночество безжалостных ночей», и вот эта сражающая антиномия:

Тем ногам, что шли по стуже босиком
Тридцать вёрст от зоны к зоне в глубь снегов,
Не осилить тридцати простых шагов
От порога до скамейки под окном.

Кто читал «Крутой маршрут», помнит, конечно, эти самые вёрсты от зоны к зоне, которые прошла Е.С. навстречу своему любимому, такой же жертве необоснованных репрессий (лицемерный эвфемизм советских лет), как она сама…
Не могу миновать ещё один текст, созданный поэтом много позднее, в 1988-м. В нём вспоминаются безымянные мученики советской системы, пусть и не попавшие в мясорубку сталинского Большого террора, но всё равно обездоленные. Е.Аксельрод ощущает своё родство с ними – к примеру, с воющей деревенской бабой, ибо «с ней рождена в одном краю» («Мне б каменщицей, сторожихой…»). И вот как позиционирует себя зрелый поэт, хотя в известном смысле и избалованный судьбою («Жизнь пощадила плоть мою»), но всем существом своим ощущающий удары, пришедшиеся по живому телу несчастной страны:

Интеллигентка, инородка,
Я соплеменница беды.
Меня хлестала та же плётка,
И тот же снег мешал следы
Мои и горожанки хмурой,
Косящейся на профиль мой
И в ожиданье свёклы бурой
Стоящей за моей спиной.

Соплеменница беды! До такой степени соплеменница, что даже косой взгляд представительницы «титульной нации» на её не славянский профиль не мешает себя с ней, как и с деревенской бабой, отождествить.
После переезда в Израиль память сыграла с Е.Аксельрод рискованную шутку. (Как и со всеми нами. Не зря кем-то сказано: поэт – чувствилище своего времени и своего народа. Под народом я здесь разумею не вообще евреев, а репатриантов из России. Тоже, в сущности, народ: ведь нас – миллион!) Теперь её преследует память ностальгическая.
Год 1992-й:

Была мне радость только в слове.
Всё внове. Но зачем я тут,
Когда два камня в Вострякове
Тоскуют обо мне и ждут?
В удушливых объятьях ветра –
Без голоса и без лица –
Ищу лишь два квадратных метра,
Где тень отца,
Где мамы тень над жирной глиной
Меж свалкой и березняком,
Где головы моей повинной
Не приклонить под сквозняком.

А у меня такие камни в моём родном Харькове. И моя голова клонится долу под тяжким грузом вины…
Год 2003-й, диптих «Грешна». Потрясает его запев: «Как просто нам даётся грех,/ как трудно покаянье!» Проще не скажешь, но и точнее – тоже. Почти формула. Но всё-таки почти. Концовка диптиха – поэзия собственной персоной: «Вроде сплю… Тут как тут она. Память листает./ За тяжёлыми шторами – шёпот и шорох». Ш-ш-ш… Это «во сне просыпается совесть». Совесть и память – здесь почти синонимы.
Наконец, год 2008-й. «В мой город чужой, незнакомый до слёз…» Парафраз Мандельштама (строчки этого поэта трижды в качестве эпиграфов предпосланы собственным стихам Е.Аксельрод). Это – памятование одного из друзей Елены, Юрия Вронского, но и всей прошлой жизни в России.

… неужели нужны двадцать жалящих лет,
жарких зим, чтоб затерянными дворами
пробираться туда, где ни вас, ни меня,
где наш дом заслонился железной оградой,
от меня хладнокровно покой мой храня,
где уже ничего, никого мне не надо.

Второй сквозной мотив поэзии Елены Аксельрод – межеумочность её пребывания на этой земле. Предлоги «меж», «между» в стихах Е.Аксельрод встречаются чаще, чем у других русских поэтов-репатриантов. Собственно, ведь и разбираемая книга называется «Меж двух пожаров». Это – самоцитата из концовочного двустишья стихотворения «Я убежала от жары…», третьего в цикле «Переделкино 2007»: «Сквозь веки вьётся рваный путь/ меж двух жаровен, двух пожаров». На уровне реалий здесь нет ничего противоестественного. В самом деле: Елена в очередной раз убежала в Россию от израильской жары, но попала из огня в полымя («… я прибежала в смрад пожара…»). Однако, уже начиная с третьего стиха, мотив ширится, приобретая символическое звучание: «Москвы горячечной дары/ как будто за измену кара». Вот тебе и раз! Измена – кому, чему? Семнадцатый год (в 2007-м) она уже в Израиле, а тот уголок души, который смертною связью связан с оставленной родиной, щемит и щемит. Второй катрен стихотворения – снова вполне земной («Пылает пыль. Ныряю в зной…» и т.д.). Но концовка, процитированная выше, как последний мазок мастера, ставит все точки над «i».
Вернёмся на два десятилетия назад. Перед нами текст, в первой же строке которого встречаем то же самое «между»: «Я заплуталась между поколений…» (1976). Е.Аксельрод удивляется самой себе: почему-то среди сверстников – своих коллег она «потеряна, не узнана, нема». Зато обретает себя, когда соприкасается со старшими, испившими полную чашу горечи: «войну, и гибель близких, и тюрьму». И что важнее всего, она готова эту, чужую кладь, «вновь собственного возраста не зная,/ Своею волей на плечи принять».
А в знаменитом стихотворении «Пространство смещено, и время сбивчиво…» (1977) хотя сакраментального предлога нет, но межеумочность декларируется ещё отчётливей. Эти двадцать строк цитировались так часто, что я на сей раз от прямых цитат воздержусь. Укажу только, кого вмещает в себе лирическая героиня: она – и гордая иудеянка, и грешная содомитка, и виленских местечек нищета, и жертва Холокоста, и советская пионерка, и даже… комиссарша, чей грозен взгляд. А также поэт, избравший, как она говорит, безлюдные задворки российского стиха,- но тут я позволю себе оспорить столь самоедское утверждение: не задворки, а большую дорогу, где рядом с Е.Аксельрод – другие центровые поэты разного национального и социального происхождения!
Впрочем, о своём происхождении она не забывает ни на минуту. Иудеянка из рода Авраама – вот оно как!
В 2002-м она назовёт себя ещё более эксцентрично - «Настасьей иудейской» (в стихотворении «Через двадцать лет», обращённом к некогда близкому человеку, который, в свою очередь, представлен как «мой князь, мой Рогожин»).
И во многих стихах израильского периода Е.Аксельрод остаётся верной своему иудейству, стараясь приобщиться к тысячелетней еврейской традиции, к обычаям и вере своих предков:

Отмолились близнецы Господни,
гомоня, идут из синагоги.
Звёздный плат по расписанью поднят,
и светильник вывешен двурогий…

Какое тут тёплое солидарное биение сердца с близнецами Господними, какое любование их праздничными (субботними) одеждами, их предстоящими семейными, в окружении сыновей и дочек, трапезами, их благословенным погружением в очередную недельную главу Торы! И какая поэзия – в духе лермонтовского «Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,/ И звезда с звездою говорит»!
Рядом с любованием – боль. Боль за страну. Опасение за её участь в окружении многочисленных врагов. Стыд за её мелкотравчатых политиков. Вот цикл «Кофе под "Хронику дня"» (2001). Тут, «на вседневном фоне/ неизменность быта», включающая, наряду с такими привычными реалиями, как «пыльный куст в "салоне",/ суп в пакете, пита», «новости ночные -/ камни ледяные». Ну, это аллегория, а вот голое слово и прямая речь:

Что будет с нами – мудрецами,
когда орда из-за горы
нахлынет, чтоб сразиться с нами
за Соломоновы шатры?
Куда ты, мудрость, подевалась,
искать твой прах в каких горах?
Не эта ль бездна открывалась
пророкам в их бесстрашных снах?..

А в более раннем стихотворении «Иерусалим 1995» заклеймены «вершащие политику мужи/ На торжище, Шагалом осенённом» (то есть в Кнессете, чьи стены расписаны Марком Шагалом). ..
Ещё сильнее боль ощущается в двустрофье «Песни Израиля», написанном годом ранее.

Здесь песенка любая о стране –
Как заклинанье в хрупкой тишине,
Мольба о верности и о любви:
Останься! Не уйди! Не уплыви!
Так нежен, так протяжен каждый звук,
Как будто в нём предчувствие разлук,
И сам напев тоскует, предвещая
Господен гнев, изгнание из рая.

Хрупкая тишина, мольба о верности и любви, предчувствие разлук – знаки сердечной привязанности к стране Израиля самой Елены Аксельрод, потому так слышащей каждый звук этих песен, что и сама она полноправно участвует в их создании, в пополнении – пусть на русском языке – поэтической сокровищницы своего, еврейского народа.
Я далеко не исчерпал всего мотивного и интонационного наполнения поэзии Елены Аксельрод. Многие стихи книги «Меж двух пожаров» посвящены живописи – искусству её отца и её же сына, художника Михаила Яхилевича; и вообще часто её стихотворения отличаются богатством цвета и игрою света, что, без всяких пояснений, выдаёт глубокую вовлечённость поэта в стихию живописи, какой она дышала с детства в своём доме на Баррикадной.
Много размышляла Е.Аксельрод и над судьбами русских поэтов, и – противоположно этому – над тем печальным феноменом, что «на земле расплодились владыки» («Истлевают порфиры, тоги…», 1986). Есть пронзительные тексты, непосредственно посвящённые Холокосту («Старый вальс в новой Варшаве», 1976; «Ночной скрипач», 1988, с посвящением М.Шагалу; «Танцы в Тверии», 1994)…
Но существует чистая лирика. Где слышны звуки неземные. Чья гармония сильно воздействует на все струны души нашей. И о которо