Из еврейской поэзии



 
Матвей Грубиян

(1909 – 1972)

Со стихами на ярмарку

Что делать с такою горой стихов?
Залезть на нее? Не тут-то было!
Стихов у меня, слава Богу, столько,
Хоть запрягай кобылу
И вези свой товар
В Дзендзилевку на базар.

К тому же, как знать –
А вдруг за это
Так отдерут,
Что невзвижу света?

А купят – так за какую цену?
Поди, будут пальцами 
Тыкать мне в лоб,
Остановясь перед возом моим:
– Стихи, малахольный, 
Привез на продажу,
Чтоб спятила ярмарка
Следом за ним.

Биография стихотворения 
Зелику Аксельроду -
другу и поэту
Много ли стоит песня одна? Жизнь так недорого ценится! Я видел, как песня лежала, Уткнувшись лицом в траву, И в песню Каин целился. Судьба предала тебя, мой поэт! Как такое могло случиться? За людей не щадил ты жизни своей, Ты за друга бы отдал глаз своих свет, Что привыкли добром лучиться. Твоя песня шумит надо мной, как сад, Ее биография памятна мне: Вот она охраняет военный склад, Вот склонилась над шахматною доской И на минских улочках делает мат Задремавшей на крыше старой луне. Мне б с лица твоего все тени стереть – Как бы славно вновь повстречаться нам! Вновь бы печке железной ярко гореть. Как когда-то в твоей редакции. У губ твоих огненный блик Играл бы с чистой улыбкой твоей: " Вот тебе и дама пик, Вот тебе король червей; Поздравляю от души, Обними да не души!" Как часто жребий несправедлив: Так безжалостно с тем, кто всех нежней! Но я вижу: земля словно титульный лист – И твой профиль начертан на ней.
 
Зелик Аксельрод

(1904 - 1941)

* * *

Мой город в длинных белых простынях
Бормочет медленную бледную молитву.
Мерцают жестяные скаты крыш,
Текут, прозрачным молоком облиты.

Сегодня скульптор я жемчужной ночи.

Из гипса хрупкую луну леплю
И погружаю в голубое блюдо.
На землю масляный сочится свет
Из труб кирпичных или невесть откуда…

И, запеленатый белым-бело,
Задумчиво хранит молчанье город,
Боясь, как я, нарушить тишину.

Дедушка мой старый 

В синагоге виленской раз, пропев псалом,
Дедушка мой старый тронулся умом…

Взгляд мой улицей напился допьяна,
Позови домой, где ждет дремота.
В сердце у меня есть тихая струна –
Плачет на закате и бормочет что-то.
Льется свет холодный надо мной,
Слышу звезд дыхание живое…
Так о дедушке безумном спой
И о внуке, что безумен вдвое.

* * * 

Пеленки облаков смахнула туча.
Фонарь – пустой подсвечник под листвою
Ночь выпросталась из-под балдахина,
Как бабка, шепчется сама с собою.

Ополоснулся полуобморочный месяц
И виснет у земли бездомной в изголовье.
До задней улочки едва доплелся нищий,
Припал к забору, сон заблудший ловит.

Осень 1915 (беженцы) 

1

Измученная мать плетется на вокзал
И к поездам взывает о спасенье.
Бреду за нею, голоден и мал,
В ее слезах и вера, и терпенье.

Своих пожитков маме не собрать –
Раскидан по дорогам скарб убогий…
Зачем худые руки простирать
К безмолвной, окровавленной дороге?

Куда-то убирают мертвеца.
Слепая пуля пролетает мимо.
Приговоренный вечер ждет конца
И дышит дымом…

Вот поезд тронулся. Смотрю в окно. Не спится.
Последние дома. Последние слова.
Местечко мертвое. Казаков вереница.
Отрубленная голова.

2

Только мы отъехали от Вильно,
Мать, не вскрикнув, родила ребенка.
Он ворочался в соломе пыльной
И кричал отчаянно и звонко.

Мы ведем дорожным знакам счет,
Повторяем городков названья.
Поезд замирает и встает.
Долгие минуты ожиданья.

Все тесней сбиваемся в кружок.
Замерзает месяц над дорогой…
Если бы нам кто-нибудь помог,
Приказал бы паровозу: «Трогай»!

Беспросветна, бесконечна ночь,
Лишь кричит малыш неугомонный.
И никто не хочет нам помочь,
Сдвинуть с места сонные вагоны…

3.

Молчание. День уходящий затих.
Солнце на нитях висит золотых.

Чтоб люди не плакали, не горевали,
Со всеми, как солнце, прощусь без печали.

И вот за окошком рассеялся дым.
Рукой помахал я и вновь недвижим.

Молчание. День уходящий затих.
Солнце на нитях висит золотых.

4

Свет мелькает под откосом.
Осень поздняя. Мороз.
Слово «смерть» твердят колеса,
Поезд нам беду принес.

Выстрел тишину разрежет,
И опять земля замрет…
Огоньки все реже, реже.
Станциям потерян счет.

5

Ночь долга. Покой. Дремота.
Плач колес. Шуршит солома.
Может быть, горюет кто-то,
Что меня давно нет дома…

Я протру стекло рукою –
Где же прячется рассвет?
И опять глаза закрою
И поникну – дня все нет.

Звездный свет во мраке тонет.
Неподвижен взгляд немой.
Просижу всю ночь в вагоне.
Возвратимся ли домой?

Ночь долга. Покой. Дремота.
Плач колес. Шуршит солома.
Может быть, горюет кто-то,
Что меня давно нет дома…

6

Между первой мольбой и первой слезой
Посветлели далекие звезды.
На себе я почувствовал свет ваш скупой
И дыханье холодное, звезды.

Если громко ты взмолишься, кто-то придет,
Кто-то горе поймет, кто-то руку пожмет,
Как брат, пожмет.

Если тихо ты плачешь, безлюдно кругом,
Только день кое-как волочится за днем,
День уходит за днем.

Я зову, я молю, чтоб хоть кто-то пришел,
Чтоб ступил на дрожащий замаранный пол,
Ко мне пришел.

Между первой мольбой и первой слезой
Потускнели холодные звезды.
Согреваюсь я жесткою голой доской,
Вашей меркнущей ясностью, звезды…

* * * 

- Ты отстаешь, - опять твердят друзья, -
Прибавить шагу ты не хочешь, видно!
Уже седеет голова твоя...
Ах, Зелик, Зелик, и тебе не стыдно?

Ну что ж, друзья, простите вы меня.
И солнце щедрым не всегда бывает.
Быть может, в сердце у меня звеня,
Для вас украдкой песня созревает.

Я лампу погасил уже давно,
Но оторваться от стола не в силах.
Прорезав ночь, лучи глядят в окно,
А мгла еще меня не отпустила.

От новостей утратил я покой,
Но не нашел единственного слова.
Глядит бумага чистая с тоской
И первой буквы требует сурово.

Наутро ждете вы моих стихов,
Вы, как зубам во рту, им счет ведете.
И, словно нет во рту моем зубов,
Я в ужасе – и вновь спешу к работе...

Ну что ж, друзья, простите вы меня,
И солнце щедрым не всегда бывает.
Но знаю. что в душе моей звеня,
Для вас, для завтра песня созревает.

* * * 

Утренние хороши слова,
Но светлей вечернее молчанье.
В долгий путь уводит синева,
В путь побед и разочарований.

Растворил я двери широко,
Из дому ушел – не оглянулся.
Мне сейчас и грустно, и легко,
Я дыханьем к звездам прикоснулся.

В том, что пройдено, сомнений нет.
Мне открыто все, что впредь случится.
Кажется, вечерний тихий свет
Вечно будет сквозь меня лучиться.
Смерть мелькнула, но, едва жива,
Скрылась прочь, не одолев сиянья.

Утренние хороши слова –
Нет светлей вечернего молчанья.    

* * * 

Как зябки ночи северной весны!            
По городу брожу я сиротливо.
Без глаз твоих, без их голубизны –
Ах, черт меня дери! –
Мне так тоскливо.

Голубизна далеко уплыла,
Заслонена многоэтажным зданьем....
Мне кажется, ты рядом, ты пришла,
И спичку гасишь ты своим дыханьем.

Вверх уползает дым от папирос,
Меня за козырек ты притянула...
Московский познакомил нас мороз,
Ах, если бы весна тебя вернула…

Невесело мои слова звучат –
Весна здесь так скупа и небогата!
Передо мной просторный Ленинград,
Я Питером знавал его когда-то.

Сырой асфальт чернеет подо мной,
К стене я прислонился по привычке.
В одной руке окурок, а в другой
Коробка без единой спички.          

* * * 
Другу Изе Харику
С тобой мы распрощались, Расстались мы на Пресне. С тобой мы распрощались - В душе остались песни... Ты мне сказал: – За встречу И выпить не грешно! – И вот вдвоем под вечер Пошли мы пить вино. Здесь шелестят газеты, Над столиками дым. Еврейские поэты – Мы в погребке сидим. Поет цыганка хрипло: " Зачем грустить напрасно! Пускай любовь погибла: Что было – то прекрасно!" А мы, видать, рехнулись, Который час сидим, – К вину не прикоснулись И все стихи твердим. Выходим в ночь, и снова Читаем мы стихи, И слушать ночь готова – Так улицы тихи. Откуда мы и кто мы, Нам песни говорят... Опять от дома к дому Бредем мы наугад. Бежит из парка ранний, Заливистый трамвай. – Счастливо! До свиданья! Пока! Не забывай! – Счастливо! До свиданья! – Пока! Не забывай! – Ты вскакиваешь в ранний Заливистый трамвай. С тобой мы распрощались, Расстались мы на Пресне, С тобой мы распрощались – В душе остались песни.
 
Александр Белоусов

(1948 – 2004)

* * *

На той земле мой след
не сыщешь в снежном поле.
Здесь – посреди камней
не различить мой след.
Здесь – корчится строка 
от нестерпимой боли.
Тех, кто меня поймет, 
там – и в помине нет. 

Сломалась дудочка.
Я оробел, как в детстве.
Чуть песню затянул – 
сдавило горло мне.
Я жду зари, чтоб вновь 
в пустыне Иудейской
со всей Вселенною
молчать наедине.

Друзьям 

1

Когда придет разлуки нашей срок –
Чтоб горевать вам не было повадно,
Свечу зажгите, встаньте на порог,
И я не скроюсь в ночи непроглядной.
Какие б тяготы я б ни встречал – 
Осилю, справлюсь, ощупью идущий,
Когда порог ваш светит, как причал,
Один-единственный, в душе живущий.

Власть одиночества не так сильна,
Есть средство сладить с ней и отогреться:
Та дверь, что и во тьме отворена,
Всегда открытое навстречу сердце.

2

Мудрец как-то бросил: «И это пройдет».
Увы, все проходит, любимое нами.
Однако есть нечто, что вечно живет,
Чему не опасны ни воды, ни пламя.

Печаль и веселье – и это пройдет.
Злосчастье и счастье – и это пройдет.
Сама наша жизнь – да как быстро! – пройдет.
Но та, нас связавшая некогда нить –
Вовек не истлеть ей, вовеки не сгнить.

* * * 
Ицику Мангеру
На усталые ветхие крыши Красный ложится покой. В винных парах стихотворец Пишет строку за строкой. Под серебряною звездой на деревянной крыше. Пишет поэт на идиш И стопку за стопкой пьет. Свеча дрожит и трепещет, Как в темной траве восход, Как серебряная звезда на деревянной крыше. Чем больше поэт хмелеет, Тем его стих трезвей. Слово легчайшее реет, Как белая тишь ветвей, Как серебряная звезда на деревянной крыше. ( С идиша)
 
Леа Гольдберг

(1911–1970)

О четырех сыновьях

                                        
1. Сын, неспособный задать вопрос 

Сказал неспособный задать вопрос:
И на сей раз, отец, пощади,
Мою душу, где ад кромешный пророс,
От гнева и зла огради.

Ибо нет для ада ни слов, ни слез,
Ибо нет для смерти имен.
А я, неспособный задать вопрос,
Семикратно речи лишен.

Ибо мне суждены были петли путей,
Не отрада, не мир – только мгла.
Было велено мне видеть муки детей,
Перешагивать их тела.

Ибо всадников плети глаза мне секли
И сомкнуть не давали веки.
В мои ночи шипящие змеи вползли:
Не засни, не забудь вовеки!

Я не знал, нет ли в этом вины моей,
Грешен, нет ли – не знал ответа.
Не наивный, не умный я, не злодей –
Оттого, как спросить, не ведал.

Оттого звать расплату я не посмел.
Нет ни брата, ни ангела рядом.
Оттого я один, я вернулся, я цел.
Так ответь на вопрос, что не задан.

2. Сын – злодей  

Отец, отец,– сказал сын-злодей –
Утешенья тебе я не дам. 
Ибо сердце мое стало тверже камней,
Видя, что учинили вам.

Видя дочку твою в кровавой пыли,
Сжавшую кулачки –
Ресницы присыпаны прахом земли,
Взывают к смерти зрачки.

Видя, как пятилетний голодный малыш
Затравлен сворой собак,
Как люди бегут из-под рухнувших крыш
В могилу, в огонь, во мрак.

И   я дал обет: буду глух и жесток,
От беды отверну я взор.
Но по душу мою пришли – и зарок
Обратился в мой приговор.

Ни в душе, ни на теле частицы живой.
Эту месть мне назначил Творец.
И пришел я к тебе, одинокий, чужой.
Притупи же мне зубы, отец.

3. Наивный сын 

Ведь всегда зажигаются звезды на небе ночном,
И роса, как слеза на ресницах, висит на ветвях.
Ведь всегда зажигаются звезды на небе ночном,
Зажигает фонарщик огни на столбах.

И глядится в глаза твои благословенный покой,
Видишь, как улыбаются дети в предчувствии сна.
Ведь всегда по ночам ожиданий трепещущий рой,
Этой ночью лишь мука одна.

Ведь обычно в ночи мимо темных небесных зияний,
Мимо бреда луны, млечный путь голубой заслоня,
Мимо спящих садов, меж кошмаров и благоуханий
Мрачной тенью бредут привиденья минувшего дня.

Ведь обычно в ночи кто-то гонит злодейской рукою
Изумленный мой дух в тот обман, где мерцают огни.
Ведь обычно в ночи пятна туч, ожиданье покоя.
Этой ночью лишь звезды одни.

Умный сын 

А отец запер в доме все двери подряд
И засова не снял ни с единой –
И склонился всмотреться в незрячий взгляд,
Взгляд последний умного сына.
 
Полосатая рубашка 

Мы сновидцы. Не верь, что твой сон прозорлив,
Что душой ты спокоен, и трезв, и суров.
Выше горла подступит весенний прилив,
Смыв остатки несбывшихся снов.

И увидишь, проснувшись, что сон твой убит,
Ты продрог, негде скрыться – ни звуков, ни лиц.
Утро светом хлестнет и росой окропит,
И повесит слезу меж ресниц.

Лишь коснешься ты мира застывших сердец,
И расколется мир твой, как хрупкий сосуд.
Раз в полоску наряд тебе выбрал отец,
Братья в жертву тебя принесут.

 
 
Натан Альтерман

(1910 –1970)

* * *

Я прильну к тебе, точно к былому огню,
И потухшими трону губами.
Для тебя для одной
Я хранил, я храню
Клад с несказанными словами.

Ибо бедный твой дом так незряч в час ночной
Так печалится он непрестанно,
А моя жизнь увяла в толпе городской,
Без тебя, в суете барабанной.

Но, как сполох, сверкнет, рассечет темноту
Позабытое воспоминанье.
Меж ударами сердца,
На шатком мосту
Для тебя сберегаю молчанье.

 
 
Авнер Трайнин

Снова в Освенциме

Я помнил лишь одно:
дороги полотно
и стук колес,
           и посверк рельсов,
                              рельсов, 
                              рельсов…

И знал я лишь одно:
я не умру,
пока их не увижу вновь:
                 умолкших, ржавых,
                 зарытых в травы,
                                   травы,
                                   травы…

И я пришел к ним:
тихим, ржавым,
            к немятым травам,
                                   травам,
                                   травам.
О, сколько здесь цветов!
                                     (С иврита)