Из румынской, молдавской и венгерской поэзии 20 века



 
Тудор Аргези

(1880 - 1967)

Деревушка

Переместилась деревушка целиком
На кладбище свое, и тесно ей на нем.
Кресты пришли к домам, здесь всех
                                                похоронили,
Что день, то новый крест белеет на могиле.
Кресты, как скрипки, цепенеют в поле,
Послушны дирижерской воле.
Мертва дорога, улицы пусты.
Кресты, кресты...

Здесь узкою заросшею тропой
Бредешь в чертополохе, как слепой.
Будь осторожен, не гляди назад –
Здесь мертвецы дорогу сторожат.

Ступая в дождь в тяжелых башмаках,
Прохожий спотыкается впотьмах,
И, не заметив ржавого засова,
У мертвецов он просит крова.  

Две ночи 

И кладбище, и сумасшедший дом
Бомбят из туч, из черной паутины.
Вторую ночь под огненным дождем
Покойники, безумные, кретины.

Где кладбище, где дом – не разберешь.
Безумные бредут в недоуменье:
Что за напасть – куда ни повернешь,
Наткнешься на скелет иль привиденье.

Идет, тела обходит стороной
Немая в полосатом балахоне.
Как Гамлет, череп держит пред собой,
Плюет клочками слов и тихо стонет.

Все кончено. На поле комья глины.
Вверху плывет ослепшая луна.
Распутница, исчезни, спрячь седины!
Помешана, мертва ты иль пьяна?
И сумасшедший дом, и кладбище едины.

 
 
Михай Бенюк

(1907 – 1988)

Перспектива

С трудом, но все же стал я приличным человеком,
Живу я образцово, шагаю в ногу с веком,
Я не швыряю шапки в надзвездные просторы,
С людьми, что вечно правы, я не вступаю в споры.
Отменно пообедав, дань отдаю газете,
И знаю досконально, что нового на свете.
Теперь еще б невесту с приданым присмотреть,
Прожить свой век спокойно и мирно помереть...
И вот приходит время – я на столе лежу,
За скорбною роднею я из-за свеч слежу.
Боятся все – проснусь я, доносятся едва
Их мудрые, простые, истертые слова.
И радуется каждый, поникнув головой,
Что не о нем вздыхают, что он еще живой.
Жена рыдает глухо, мой маленький Бенюк,
Притихнув, удивленно глядит на все вокруг.
Как случаю пристало, вздыхает старший сын.
Соседи с любопытством взирают из-за спин.
Начальник фрак напялил, слеза блестит во взоре.
Венок принес он с лентой: " От служащих в конторе".
Все расступились чинно: почтенный поп пришел
(Поповской бородою мести бы впору пол).
И начались тут вопли, глаза туманит страх:
" Из праха все мы вышли и обратимся в прах".
А я лежу, бесстрастный, не говоря ни слова,
Как будто отпевают кого-нибудь другого.
Живой, не мог бы злости сдержать я нипочем,
Что не могу я муху прибить на лбу своем.

 
 
Ион Минулеску

Ион Минулеску

(1881-1944)

Романс сердца

Сердце – старая бадья –
Для кого вода твоя?
Где же те, кому в угоду
Ты несло к воротам воду?
Ведь твоя вода, бывало,
Боль любую врачевала.

Сердце – ты бадья пустая,
Брошенная у сарая,
Кто тебя покрыл смолой,
Чтобы путник в летний зной,
Жарким солнцем опаленный,
Не испил воды студеной?

Сердце – ты моя бадья,
Дай мне самому питья,
Нет в тебе воды, которой
Всех поила без разбора!..
Дай же за мои труды
Хоть глоток живой воды...

Романс минувших дней 

Как стар
И как по-новому звучит,
Росой омыт,
"Романс минувших дней",
В котором боль вчерашняя больней,
Романс пришедших в первый раз сомнений,
И поражений, и гонений.

Крылами ангельскими шелестя,
Какие демоны влетают в наши спальни
И пробуждают столько лет спустя
"Романс минувших дней",
Звучащий все печальней...

Мы – дети неизвестно чьи,
Мы, что зачаты в пост –
Чтоб в будущем наш путь беспечен был и прост,
На гвоздь гитары вздернули свои
И продались за пол-цены ослам...
Но, может быть, судьба судила нам
Живыми после смерти оставаться,
Бродячими певцами называться –
Далекими подобьями труверов,
Чьи стансы вредно принимать на веру,
В них все обман:
Романс минувших дней,
Сегодняшнего дня
И жизни всей –
Святое прегрешенье певчих птах –
Оно живет в веках!..  

Романс немого ответа 

Как, это ты?
На самом деле?
Живая, ты?
И это не  мечты
И не обман?
И я не пьян?
Давно застыли стрелки... Что ж, опять
Пойдут оно по циферблату вспять?..

Ответь же мне!
Скажи хоть что-нибудь...
Пускай неправду –
Лишь ответь!
Солги, чего ты не солжешь другим –
Ни мертвым, ни живым, 
Не обессудь!

Когда я потерял твой след,
Другую жертву ты нашла иль нет?
Что за колдунья тот огонь заговорила,
На место  сердце водворила?
Какого ты нашла в календаре святого,
Тебе внушившего меня увидеть снова?..

Что хочешь ты сказать 
Своей улыбкой?
Ты передумала?
Разрыв наш был ошибкой?
Друг в друга вновь мы влюблены?
Иль, прежними обидами больны,
Встречаемся, как старые враги?
Ответь мне, разобраться помоги!..

Чего боишься ты?
Что ж прячешь ты в ладонь
Глаз округлившихся огонь?
Какое пламя озарило щек фарфор?
Что в нем читать – привет или укор?
Неужто сердце разбудил я, как ни странно,
Тобою взятое взаймы у Калибана?..
А, может, ты явилась с целью,
Как прежде, рот заткнуть мне коньяком,
Чтоб замолчал я, радуясь похмелью
И опьянясь единственным глотком,
А ты б, как бомба, взорвалась
И, накричавшись всласть,
Ликуя, вновь могла не весть куда пропасть...

Так что же зубы стиснула ты вновь?
Ну соглашайся или прекословь!..
Хоть губы разожми – 
- Ах, черт возьми! –
И дай поцеловать,
Не рот твой, нет!
А твой немой ответ!...

Ретроспективный романс 

Мне было в те поры неполных двадцать лет.

Она, что в кабаре ночном плясала,
Чьи волосы волнистые имели цвет огня,
Когда узнала про меня,
Что я поэт,
Не пожелала, как танцовщицы другие,
Услышать звон монет,
А попросила, чтобы написал
Я в честь ее сонет иль мадригал...
И больше ничего!..

Однако мой влюбленный мадригал
Огнем бенгальским стал,
Который по ее вине погас
В ту ночь, когда она плясала в первый раз
Хоть мы и ссорились порой,
Но господа тревожили мольбой,
Чтоб он еще раз сверху вниз
Нам крикнул:
- Бис! –
И милосердный бог
Нам помогал, как мог,
Нам слал свое благословенье...

И примирялись мы в одно мгновенье –
И снова к нам в окно любовь стучала,
И снова начинали все сначала,
Любили, все на свете забывая,
Мы были снова Ева и Адам,
Но после их изгнания из рая!.. 

 
 
Вирджил Теодореску

(1909 –1987)

Сквозь расстояния

... Где б ни были, мы ловим отголоски –
То на полу, в клочке письма небрежном,
То растворенные в песке прибрежном,
То вкрапленные в крошево известки.

Одни из них сражаются с химерой
Укорененья цвета на клетчатке,
Другие истлевают, как перчатки
Боксера с незадавшейся карьерой.

Трепещет слово в пропасти молчанья,
И взгляды вновь находят перекрестки,
И в странствиях не молкнут отголоски –
Лучи, скользящие сквозь расстоянья.

Сила  жизни 

Я проходил по невозможной улице,
думаю, подобной нет нигде на поверхности земли,
разве лишь на просторах арктического океана,
однако на этой холодной улице
роились островки,
живые и теплые, как девичьи слезы,
и у нескольких непристойных тополей
мочились собаки.
Эту невозможную улицу
я мог бы сравнить  с пустыней,
которую, даря ей дыханье,
медленно пересекают верблюды, –
в пустыне одиночества,
во всеобъемлющем молчании,
ставшем моей повседневной пищей,
островки жизни, как девичьи слезы,
искрятся самозабвенно.

Обратите внимание 

Обратите нимание,
не проходите равнодушно мимо него.
У него, как положено,
две руки
и два глаза,
в которых душевные переживания
отражаются не в большей мере,
чем у большинства людей,
но в мускулах лица
сохранились содрогания страдальческого смеха.
Обратите внимание:
он похож либо на чудом спасшегося из львиной ямы
мученика Великого Рима,
либо на бастион,
уцелевший после землетрясения,
либо на танцовщика, который переходит улицу,
стуча деревянной ногой.
                                (С румынского)

 
 
Аурелиу Бусуйок

О мебели

Я без запинки их перечисляю:
Диван, и рядом шкаф, и стул, и стол.
Давно я их в рассрочку приобрел,
И я себя без них не представляю.

Для книг и для носков я шкаф завел,
На стул сажусь к столу напиться  (чаю!),
А на диване сплю и размышляю,
И разгоняю желчь, когда я зол.

Мой антураж нехитрый – не каприз,
Другие не нужны мне интерьеры, 
Мы с ним, как рифмы звучные, слились.

Он мне напоминает те химеры,
Что жизнь моя на время мне дарит,
Как будто и за них плачу в кредит. 

* * * 

Когда летят над мокрыми дворами
В осеннем небе клинья уток диких,
Земные сестры машут им крылами,
Оседлых птиц вослед несутся крики.

А петли уток, в сером небе тая,
Как будто землю унесли на крыльях...
И сразу во дворах тоска такая
От зряшности попыток, от бессилья.

Ненужные земные крылья никнут,
И снова замолкает вся округа.
Но в маленьких мозгах на миг возникнут
Моря и скалы – стертый образ юга.

* * * 

Хотел украсть когда-то Монну Лизу,
С ее улыбкой быть наедине,
Но не посмел украсть я Монну Лизу,
Ее улыбка не досталась мне.

Хотел когда-то проучить мерзавца
За низкий нрав, за вероломный нрав,
Но не посмел я проучить мерзавца,
Он ходит, гордо голову задрав.

Хотел когда-то песню спеть я людям,
Такую песню, что никем не пелась.
Но не посмел ее пропеть я людям,
Меня страшила этой песни смелость.

Я для тебя сложил другую песню,
Чтоб не отвергла ты ее мотива.
Но не тебе пропел я эту песню,
И оказалась эта песня лживой.

Признания страшился я, любя,
Боялся песни смелой и живой.
Но обокрал лишь самого себя
Тем, что боялся быть самим собой. 

 
 
Виктор Телеукэ

Весеннее каприччио

– Нам скучно без тебя! – кричат мне зимы
из детства моего, где до сих пор
в разбушевавшейся свирепой вьюге
один сосед не разглядит другого,
где все еще война, где до сих пор
пишу я письма под диктовку женщин,
всех женщин на окраине моей,
что проводили на войну мужей.

Из писем этих семь, а может, больше
лежат в карманах, пулями прошитых,
где никогда уже не будет места
билетам на обратную дорогу.

– Нам скучно без тебя! – кричат мне зимы–
Мы о тебе, теперешнем, скучаем!
– Счастливо оставаться! – отвечаю.
– Да как же так? Ты позабыл о снеге?
– Почти забыл... Но все равно...
Прощайте!..

С карниза дома нашего свисает
серебряная длинная сосулька,
и солнце-лакомка ее сосет
с таким азартом, что соседский мальчик
спросил меня, нельзя ли в магазине
купить немножко этих леденцов.

Горячий натиск 
выдержать не в силах,
как самолет, пикирует сосулька
и разбивается... Закрыв глаза,
я слушаю протяжный вой сирены.

– Нам скучно без тебя! – кричат мне зимы
из детства моего. А здесь, сверкая,
последняя сосулька раскололась,
торгуют девушки на перекрестках
букетиками первых васильков,
и город весь грачами засевает
невидимая щедрая рука.

Ветряные мельницы 

Несутся стоны над селом
двух мельниц
на ветру сквозном.
Их жернова под шум ветров
все мелют тишину веков.
Тысячелетия, века
гудят от ветра,
сквозь годы сеется мука
из тьмы и света.

Не до того чете влюбленной,
обнявшейся в лощине сонной.
Что им до мрачных тайн, сокрытых
в тени двух мельниц позабытых.
маячащих здесь так давно...
Все тихо. Прошлое темно.

Лишь ветер вдруг копьем взмахнет –
состарившийся Дон Кихот.

Лунный час 

Луна. Мороз все так же лют.
На крышах треск застывшей дранки.
На стеклах искрятся, цветут
миров неведомых останки.

Уже так поздно,
уже светает,
уже так поздно,
и темень тает.

Спит грустный тополь под снегами,
младенцы спят, согреты снами,
спят взрослые без сновидений,
прогнав забот докучных тени.

Огонь в печи устроил ложе.
Луна на барабан похожа.
Прокравшись в сад, как тать ночной,
вздыхает ветер ледяной.

Над картой в этот лунный час
министр сутулится устало.
Над расписаньями склонясь,
не спят начальники вокзалов.

И в этот час поэт готов
сразиться со стихией слов,
жестокий зодиак бумаги
высокой требует отваги...

А что же в час печальный, ранний
в душе у тех, кто чужд страданий?
Быть может, видят поневоле
они во сне чужие боли.

 
 
Анатол Чокану

Сбор винограда

Сбор винограда – свадебная ночь.
Крепчайший воздух медленно сочится.
Прильнет к рукам, губам – и снова прочь,
И снова в грозди грузные стучится.

И песня сладко тает и течет
К подпоркам, листьям – словно клейкий ладан.
Сдается, в это море целый год
Струятся реки порыжевшей лавой.

Как август поздний, что на полпути,
Защелкивая пряжки золотые,
Колеблется – помедлить иль уйти –
Трепещут грозди, жизнью налитые.

Медлительно спускаются стада.
Сверкает, точно масло, сыр овечий,
Когда нагая плещется звезда
И камни в родниках горят, как свечи.

А в бочках, что стаканов ждут давно,
Еще в поводьях – резвый жеребенок–
Предвидит волю буйное вино,
Подковы пламенеют, полдень звонок.
 
Кроткое вино 

В огонь веселый, Анна,
поленцев ты подбрось,
неси вино, стаканы,
насыпь орехов горсть
да ключ в дверях дубовых
украдкой поверни –
давай забудем время,
останемся одни.

С дороги слышно пенье
и ржанье лошадей:
играет свадьбу осень,
пируют дружки с ней,
медовый колокольчик 
врывается в село,
и сыплется заката 
звенящее стекло.

О чем молчишь ты, Анна,
что прячет влажный взгляд?
Не час ли горькой ласки
твои глаза таят,
предвосхищая робко
мгновения пути,
который нам судьбою
дано вдвоем пройти...

Бьет барабан далекий –
пустилась свадьба в пляс,
всем страхам, всем сомненьям
пора оставить нас...
Так не считай греховным
волшебное вино –
счастливым юным богом
восславлено оно.

Отдых в Волонтире 
Павлу Балан
Круглится сыр овечий, как память о былом, Какой в нем дышит зной, какие бродят грозы, Коль и сегодня вижу, как проступили слезы Из мягкого надреза под грубым полотном? Мне слышатся бубенчики, как много лет назад, Быть может, это овцы с холма бегут в селенье, И солнце опускается пред ними на колени, И кровлю над загонами нарисовал закат. ... Я подхожу к овчарне, и снова у ворот Я слышу, словно в детстве, как чабаны хохочут... И мать, мне улыбаясь, заслонкою грохочет, Меж нами пляшет пламя, и хлеб в печи растет. – Опять, сынок, пропал ты! Житье нам не в житье! Когда за стол ты сядешь, нарежешь хлеб домашний?.. – Как вечные скрижали, моей Молдовы пашни, Ее ломоть рассыпчатый, душистый мед ее. Прожевываю истово я за куском кусок – Так пастухи на пастбище едят неторопливо, Когда стеклянным полднем беспечно и лениво В холмистом Волонтире журчат ключи у ног. Круглится сыр овечий, как память о былом. Какой в нем дышит зной, какие бродят грозы, Коль и сегодня вижу, как проступили слезы Из мягкого надреза под грубым полотном (С молдавского)
 
Леринц Сабо

(1900 - 1957)

Вверх ото лба

Когда к тебе вниз ото лба
внезапно хлынет вожделенье,
ему сообщник – тело все,
любая жилка – в поощренье.
Как  беден ты, когда живешь
такого торжества не зная–
о плоти собственной забыть,
с чужой ее соединяя.

Но с отвращением глядишь,
как скудоумен, как тщеславен
благословенно-пьяный рай
желаний, где ты прочим равен,
и кажется прекрасным зверь,
что, может, вовсе не прекрасен,
но льстишь ему и лжешь ему,
самовлюблен и сладострастен.

Ты тридцать лет в себе несешь.
О, тридцать лет тоски, мучений.
Скитаний сколько – тридцать лет!
О, сколько грязи и падений!
Уйди же наконец в себя:
твой мозг – одно не запятналось,
и в нем для тела твоего
лишь омерзение осталось.

Выпытывают уши, нос,
и о продаже рот хлопочет,
глаза безумны, дрожь в руках,
вся плоть твоя расплыться хочет.
Проснись! Засасывает грязь!
Остерегись! Себе будь верен!

Мужчина, оставайся чист
вверх ото лба, по крайней мере! 

На вышке... 

Еще раз тебя я на вышку возьму,
на Балатон... Ветер к лицу твоему
прильнул: а не я ли? Луна с небосклона
на Бадачонь смотрит, щербатый и сонный,
дорожкой своей дотянуться к нам хочет.
Ты слышишь, как ночь всеблагая стрекочет?
Душа, раскрываясь, себе лишь внимает,
но чутко пространство ее обнимает,
и меж глубиной и бескрайнею высью
ликует сверчок, переходит в фортиссимо:
так искристо: "и-и!", так причудливо: " й-ю-ю!"
" й-ю, й-ю - кри, кри, кри", – гулко песню свою
ведет, и быстра она, и прихотлива,
как пена вкруг острова в пору прилива –
все круче, как раньше, как в прошлое лето,
как будет всегда; так вбирай же все это,
сплетай же себя с излученьем, теченьем,
сама станешь вздохом, сама – облегченьем

Теперь лишь в памяти 

Теперь уже не то: люблю я и сейчас,
но тела твоего, тепла, сердцебиенья
мне не хватает: где прикосновенья,
где взгляд растерянный, где ласковый атлас
твоей груди, всей кожи; где движенья,
где все, чем ты была – ни рук, ни губ, ни глаз:
тебя я всякий раз ждал в муках нетерпенья,
и полнились тобой все чувства всякий раз,
твой поцелуй я пил в сто губ, не зная меры,
тебя вбирал в себя – всю плоть твою, все нервы,
и четверть века так – и каждый раз, как первый:
теперь лишь в памяти остались мне объятья,
и наготу твою могу лишь вспоминать я –
не скинешь смерти – нынешнего платья!
                                         ( С венгерского)