Из норвежской и датской поэзии 20 века



 
Нурдал Григ

(1902 - 1943)

Спринтеры

Нигер Оуэнс – спринтер, 
германцы валятся с ног.
Стадион белобрысый в шоке,
фюрер мрачен и строг.
Пусть, немцы, вас мысль утешит
о евреях, которым пришлось,
спасаясь, бежать по улицам –
и х  вам догнать удалось!

 
 
Андре Бьерке

(1918 – 1985)

Подкрепление

Вот с поля жизненного боя весть:
твой прорван фронт. Ты не спасешься. Крышка!
Вдруг словно зайчик солнечный, и вспышкой
картины прошлого: в ту шлюпку сесть

у пристани... тайком на вишню влезть,
где ягоды тихонько рвал мальчишкой...
Дымок от шхуны... и диван с одышкой...
И в смертный миг в тебе все это есть.

Что наплывает? Тех видений ряд,
когда дарил блаженство каждый взгляд...
Но сколько же в тебе припасено!

Диван, и шлюпка старая, и вишня
пришли на помощь. Фронт стоит давнишний.
Живешь! И будешь жить ты все равно.

Визит около четырех  

Сквозняк – иль это ветер без конца
играет дверью? С легкостью какой
проник в паучьи сети под стрехой...
Шаги ты слышишь или скрип крыльца?

Но чей-то вздох касается лица,
здесь кто-то бродит... Может быть, спиной
ты разглядел, что видит лишь глухой,
почувствовал, что ловит слух слепца?

Нет, просто  мышь иль снова ветра взмах,
Луна играет на стене дощатой –
не редкость это в дедовских домах.

Обещано, наверно, шутником,
что явится с визитом к четырем
тот, кто покой здесь потерял когда-то.

Улыбка среди колес 

Сложила губы, как для поцелуя,
улыбкой тронув, вмиг лишила сил,
к тебе тянулся взглядом сквозь толпу я –
трамвай сигналил мне, а я застыл,
улыбка колокольчиком звенела –
я под колеса чуть не угодил.

На Драмменсвейен сгинуть – вот так дело,
в потоке ног, бегущих из контор!
Несусь я в шоке, будто угорелый,
на тротуар... С каких же это пор
люблю тебя я так неудержимо,
что от улыбки на путях затор...

Пойми же та, что чересчур любима:
на мостовой не избежать аварий;
не проноси своей улыбки мимо.

Но улыбайся впредь на тротуаре!  

Совет 

Со старостью бороться? Ты смешон!
О где она – волос твоих копна?
Коль пятьдесят четвертый, так в обоз
пора, но ты все так же неучен:

и послезавтра жизнью увлечен
ты будешь, как вчера, чтоб ни стряслось.
Как несерьезно ты живешь всерьез:
желать того, что прежде, не резон.

Уймись, щенок седой, смирись с годами!
Что быть должно, того не миновать.
И не срамись, подумай о позоре!

Внимай врачам, обзаведись очками
и не забудь диету соблюдать
на девушек, поэзию и зори!

Рифма и ритм не хотят умирать 

" Стиха искусство? Да оно мертво
и старомодно – портит вкус народный,
оно и ретроградно и бесплодно".
... Стихосложенья чахнет мастерство.

Но бесконечно песни волшебство,
и не исчезнет стих бесповоротно!
Пускай над ним палачествовать модно,
жизнеспособны призраки его.

Под перебор гитар и мандолин
справляют ритм и рифма возрожденье,
хоть два десятка лет стих был расколот.

И в сочиненьях Битлов евергриин,
в считалках детских и в батрацком пенье
стих зиму пережил и снова молод.
 
Покинутый дом 

Тот позаброшенный наш дом,
тот счастья родовой дворец,
как детская, где все вверх дном,
когда игре пришел конец.

Простит ли мне, что брошен он,
тот позаброшенный наш дом?
Я сдался, жизнью изнурен,
и он не мог помочь ни в чем.

Любовь и ссоры знал наш дом –
он будет глух к мечтам чужим.
Что б ни случилось с ним потом,
без нас он будет нежилым.

Пусть в нем других жильцов очаг,
бурлят другие страсти в нем –
нет ничего, что пусто так,
как он, покинутый наш дом. 

Доктор Фауст сжигает книги 

Вот в первый раз я книгами согрет.
Озябший, как немецкие магистры,
я вижу, как Гомер мне дарит искры
и как Платон в лачуге сеет свет.

В костре эпикуреец и аскет,
епископы, еретики, паписты.
Схоластов хворост сух – трещит игристый,
теологи пылают– лучше нет!

Весь штабель права римского – тринадцать
его томов спешат огнем заняться,
Александрия схвачена огнем...

Где есть чему гореть – пусть пламень правит.
Ведь бога я не отыскал ни в ком.
Так дьявола пусть женщина мне явит.
                                    (С норвежского)

 
 
Улаф Х. Хауге

Старый поэт пробует стать модернистом

Решил и он примерить
новые эти ходули.
Он поднялся на них,
сторожко ступал, точно аист.
Чудо как стал дальнозорок.
Сумел сосчитать овец у соседа.

Утро в марте 

Рассвет. Седая мгла. Метели кутерьма
в истерзанных горах; из мрака лес встает,
врачуя хрипоту; усталый от ярма,
свирепым боком фьорд раскалывает лед.

И устье ширится неспешно, как твоя
печаль давнишняя – ее привычный взгляд
так черен, как черна зимою полынья.
Лохматый вихрь кружит, от солнца полосат.

Свет бьет из-под земли, пускай источник скрыт;
лучи струятся с гор, и раскаленный горн
швыряет с неба горсть расплавленных камней.

Ужель скворец?.. И ветвь все мягче и сочней,
ворону отряхнув, прямится ей вдогон.
И почва мерзлая трещит уже, трещит.
 
* * * 

– Я три стихотворенья написал,–-
сказал он, –
сам считал.
А Эмили бросала, не считая,
стихи в сундук,
вскрывала пачку чая,
писала на обертке.
И правильно. Хорошие стихи
пусть пахнут чаем.
Или сырой землей и свежими дровами.
                               (С норвежского)

 
 
Мортен Нильсен

(1922 - 1944)

Вот скачет всадник

Мотив на ковре

Стоят две пальмы в Азии,
             черен их контур скупой.
Золотое озеро в Азии
              блестит господней слезой.
Красная, рваная, грубая,
               сверкает, сверкает гора,
ночных теней набегающих
                причудливая игра. 

Вот скачет всадник по Азии
                вдоль вод, горящих во мгле,
в ночи вдоль медленных пальм
                 стремится к другой земле.
Всадник все скорби мира
                  везет в закатном огне –
плащ смоляной, алый подбой –
на белом, как снежные горы, коне.

Могли бы мы выехать со двора
                   и устремить свой взор
к земле, что за этой землею,
                   за красной каймою гор,
в пепельном свете звезд
                    скакать по его следам
к пальмам, снегам, отрогам –
                     и с ним повстречаться там.

Тот же мотив через три года 

Вот снова черным, желтым и зеленым
сияют горы пройденного дня.
И солнечный закат с ковра струится,
потоком красным захлестнув меня.

Сияют склоны. Всадник замирает,
как будто что-то слухом он вбирает.
Я слышу дальний ветер многих лет –
шагов,объятий, расставаний, бед.

В пути 

Иду, спокойный, без воспоминаний,
плечами опершись о пустоту,
шквал звуков городских вскипает глухо,
как пена разбиваясь на лету.
Среди немых вещей бреду по грани
безгранного – ни страха, ни тревог:
я не был никогда так безмятежен
и никогда так не был одинок.

Нет больше ничего. Лишь стол протертый
со стопкой неподвижною бумаг –
жизнь чуть дохнёт – и спрячется в чернилах,
в словах, что не припомнятся никак.
И это не страданье и не радость –
огня, и слез, и снега выплеск смелый, –
лишь новой пустоты предвосхищенье,
что в жилах разлилась вселенной целой.

Стихотворений стопка. Острый холод.
Скамейки мерзлые. Резною тьмой
деревья жесткие в звенящий вечер,
зеленых звезд трамвайных свет немой.
Миры вокруг меня длиною в милю:
чужая комната и чемоданы,
земля, катящаяся вместе с ними.
В затылке шум пространства непрестанный.
                                               (С датского)