Из европейской поэзии 19 века



 
Из англо-ирландских
народных баллад

Ягнята на зеленых холмах

Как  много ягнят на зеленых холмах,
И много клубники у моря растет,
И много клубники у моря растет,
И много судов в океане.

Вот едет невеста, она всех милей,
Она едет первая, гости за ней,
И я за ней в церковь,  на сердце печаль –
Выходит она за другого.

И вот молодых подвели к алтарю,
А я, чуть дыша, на невесту смотрю.
Шепчу : " Все равно буду мужем твоим,
Хоть ты за другого выходишь." 

Вот  едут обратно, и гости толпой.
Вперед забежал я и крикнул: "Постой!
Любимая, я не расстанусь с тобой,
Пускай вышла ты за другого ".

А муж говорит мне: "Возьму я свой меч,
Ступай, если голову хочешь сберечь,
Ты медлил, и милую ты потерял,
Ее никогда не получишь".

Могилу глубокую выройте мне,
Украсьте цветами ее по весне,
Я там навсегда успокоюсь во сне –
Иначе любовь не забуду.

 
 
Новая песня о налогах
...Не диво, что народ ворчит сильнее и сильней.
Таких поборов не было в Ирландии моей.

Налогами обложат все– крестьян и их коней,
Налогами обложат все– козлов, ослов, свиней,
Плати с баранины налог, с говядины– налог,
Плати, старуха, коль читать не обучилась в срок!

Платите за матрас налог, платите за шиньон,
За мышеловки и мышей, за платья ваших жен.
За туфельки на каблуках, за крыс и за жуков,
К вам до зари придут взимать налог на пауков.

Налогами обложат эль и виски, бренди, ром,
Изволь платить налог на чай и трубки с табаком.
Налогами обложат рыб, им плавать запретят,
И женщин, что винцо тянуть украдкой норовят.

Холостяков обложат так, что выживешь едва.
Двойной налог со старых дев, лишь минет сорок два.
Обложат землю – не ходи,   одеться впрок не смей,
Еще до их зачатия налог сдерут с детей.

Плати за палку и костыль, за то, что колченог!
За бекон, масло, хлеб и сыр –  куда ни глянь,налог!
С пенсионеров-стариков налоги соберут,
С девиц, охочих до мужчин, двойной налог сдерут.

Налог с индюшки и гуся, коль станут гоготать,
С красоток тех, что на лице горазды малевать.
У фермеров – налог с канав и рытвин вдоль дорог,
За патлы теток спившихся двойной гони налог.

Налог с картофеля плати, налог на каждый куст,
Налог на галок и ворон и на капустный хруст.
Стреножит юбка длинная – двойной налог и тут.
Но дьявол с них сдерет налог, коль в когти попадут.

 
 
Генрих Гейне

(1797 - 1856)

Кларисса


1

Ты не внемлешь пылким клятвам
И глаза пугливо прячешь.
Но едва спрошу смиренно:
– Я отвергнут? – горько плачешь.

К небу редко я взываю,
Но имей, создатель, жалость:
Осуши девице слезы,
Вразуми ее хоть малость!

2

Где меня ни повстречаешь,
На смех поднимаешь разом.
Чем безжалостней терзаешь,
Тем верней теряю разум.

Как злодейкой не прельститься!
Сторонюсь приязни постной.
Хочешь впрямь со мной проститься,
Так влюбись, пока не поздно.

3

Черт бы драл твою мамашу!
Черт бы драл с папашей вместе!
Помешали мне в театре
Разглядеть тебя по чести.

Ложу всю заняв собою,
Расфранченные сидели;
И тебя, мой друг прелестный,
Я за ними видел еле.

Восседали, созерцая
Двух влюбленных злоключенья.
Шумно хлопали их смерти,
Не скрывая облегченья.

4

Бойся улицы коварной,
Где обитель глаз прекрасных.
Ах, они так благосклонны,
Что не мечут стрел опасных.

Из высокого окошка
Шлют приветствия беспечно,
Улыбаясь  (о, проклятье!)
Так по-сестрински сердечно.

Но обратной нет дороги,
Тщетны все твои старанья;
Сдавшись, ты домой приносишь
Сердце, полное страданья.

5

Все слишком поздно – вздох твой встречный,
Все поздно – смех твой и привет!
Тобой отвергнутого чувства
Давным-давно простыл и след.

Любовь твоя проснулась поздно!
Твой взгляд не властен надо мной.
На сердце падает он так же,
Как луч на камень гробовой.

О, знать бы, где душа блуждает,
Когда приходит смертный час,
И где тот ветер, что отвеял?
И где тот пламень, что угас?
                                 (С немецкого)

 
 
Фредерик Палудан-Мюллер

(1809–1876)

Из сонетов Альмы

* * *

Мечтала я – но как мечты мне лгали!
Так живо представлялось мне порой,
Что я свободна, стерся образ твой,
Живу, как прежде – в мире и печали.

Я чувствовала – дни мои нищали.
Казалось мне, что я сосуд пустой,
Что драгоценный выплеснут настой,
Я ветвь сухая – и листы увяли.

Очнулась я негаданно-нежданно.
Тебя вернул мне день новорожденный –
Твой образ вспыхнул на заре багряной.

И полон вновь сосуд опустошенный,
И к сердцу мощною волною рвется
Поток блаженства, что тобой зовется.

* * * 

Ты мне дарил раздумий строй высокий,
Ты знать хотел, что дни мои таят.
Но зазвучало слово невпопад,
Когда любви в тебе иссякли токи.

Другую повстречал. К чему упреки,
Когда ты новой жаждою объят?
Но в прошлое еще влечется взгляд,
В былой Эдем, о мой Адам жестокий, –

Ах, если б я склонилась обреченно
И боль, со свистом воздух рассекая,
Пронзила грудь мою – стрелы острей, –

Сравнилась бы со скрипкою тогда я,
С разбитой вдребезги и возрожденной,
Чей звук красивее – пускай слабей.

* * * 

Мне подлинную жизнь дал ты один,
С тобой одним душа вздохнула смело.
Я прежде в одиночестве немела,
Как в тишине морской живет дельфин.

Пробился зов твой сквозь вечерний сплин,
Когда, казалось, все оцепенело.
Твой голос влек и мысль мою, и тело,
Меня на волны вынес из глубин.

Твой голос огласил немые своды,
И жизнь в гармонии предстала ясной,
Ты распахнул весь мир передо мной.

О. не смолкай! Тебя ждала я годы,
Ты мой певец! И песнь твоя прекрасна.
Тебе лишь верю – твой дельфин ручной.
                                                   (С датского) 


 
 
Пер Сивле

(1857 – 1904)

Весеннее настроение

В тот вечер я чувствовал – мысли парят,
и птицы так вольно летают вкруг них –
я по лесу шел просто так, наугад –
уж больно был воздух прозрачен и тих.
Ясным был купол небес в вышине,
с веток весна улыбалась мне:
      " Эй, Пер, мой друг, –
       о хей, о хопп!  Как славно вокруг!
       Ты здесь в этот вечер! Ну это ль не знак,
       что жизнь наша все ж замечательна так?"

Цветы и былинки – куда ни взгляни,
куда бы тропинка ни завела,
местечко себе пробивали они
в листве, что в прошлом году умерла,
малютки кивали мне, звали меня,
как будто хотели сказать, маня:
        " Эй, Пер, эй, друг,
         гляди, гляди, как славно вокруг!
         Ты здесь в этот вечер! Ну это ль не знак,           
         что жизнь наша все ж замечательна так?"

И лес, и меня ветерок овевал,
был запад закатным огнем опален,
кукушка считала, и дрозд распевал,
и жаворонок оглашал небосклон.
Я шел, шелестя еле слышно листвой.
Казалось, понятен мне голос любой:
         " Эй, Пер, эй, друг!
         Кви-кви! Тиллити!  Как славно вокруг!
         Ты здесь в этот вечер!
         Ну это ль не знак,
         что жизнь наша все ж замечательна так?"
 

Я грудь до боли напряг и толчком
из легких выдохнул смертный прах.
Я пил чистый воздух глоток за глотком,
я чокался с жизнью под пение птах.
Листве и траве я отвесил поклон
и лесу запел, и откликнулся он:
         " Эй, Пер, эй, друг!
         Ты здесь! Ура! Как славно вокруг!
         Ты чувствуешь, вечер какой? Это знак,
         что жизнь наша все ж замечательна так!»

 
 
Бьернстьерне Бьернсон

(1832 – 1910)

Встреча

... Я скоро въехал в свежесть гор.
Шел снег, и ель несла дозор
вблизи березки хилой.
Та – хвоей улыбалась мне,
а та – ветвями в белизне –
все чью-то тень будило.

Свободный воздух невесом:
все то, что тяжко было в нем,
снег прочь увлек небрежно.
Дышал за тонкой пеленой
пейзаж с высокой кружевной
вершиной белоснежной.

Из-под коричневой каймы,
из белой легкой кутерьмы
лицо встает – но чье же?
Вперяю взгляд под козырек
сквозь звездный вихревой клубок –
но с чем все это схоже?
Вот звездочка к перчатке льнет…
Еще одна, другая... вот...
загадки, совпаденья.
Улыбка в воздухе – но чья?
И взор... оглядываюсь я...
Здесь памяти владенья.

Вращенье звезд, ажурный труд,
не духи прячутся ли тут –
возня и замиранье?..
Березы, воздух, звезд полет –
Но чей же разум в вас живет
и кто из ваших граней
свой образ хочет воссоздать, 
игру дразнящих звезд впитать,
их свет вобрать под веки?
Кто в этом блеске колдовском,
кто в танце плавном и немом?..
Не ты ли здесь, Ханс Брекке?

С Монте-Пинчо 

Сумерки. Красного солнца мазки
и разноцветных лучей преломленье
светлого дня довершают томленье;
горы, как мертвого профиль, резки.
Плещется жар куполов золоченых,
дымка ползет вдоль полей сине-черных,
словно забвения зыбкий покров –
прячет долину завеса веков.
              Алый вечерний зной,
              гомон толпы людской,
              пылкие трубы гудят,
              розы и карий взгляд.
Гении древности стынут в забвенье,
в мраморном оцепененье.

Вот и к вечерне звонят. В легкой мгле
жертвенный дым оседает парами,
всходит туман, сумрак ширится в храме,
трепет молитвы плывет по земле.
Пояс огней вкруг Сабиньи стянулся,
первый костер над Шампаньей взметнулся.
В свете фонарном едва различим,
мифом всплывает из вечности Рим.
             Музыкой вечер пронзен,
             смех, "сальтареллы" звон,
             выбитых пробок щелчки,
             в "морра" играют дружки;
краскам доверившись, мысли в них ищут
для утешения пищу.

Свет побежден в своей битве немой,
небо возносит лиловые арки,
звезды в глубинах немеркнущих ярки,
землю туман поглощает сырой.
Взгляд устремляется в Рим озаренный –
факельный ход, катафалк похоронный,
ищущий ночь, но флаг света горит,
верою в день бесконечный дарит.
             Зов мандолин впотьмах,
             где-то поет монах,
             и маркитантки знак
             гонит хмельных гуляк;
по задремавшей артерии Рима
свет все же бродит незримо.

Тихо, но синий густой небосвод
бодрствует, ждущий и настороженный, –
прошлое спит, но костер разожженный
в пепельной  дымке несмело встает.
Завтрашний день со вчерашним сомкнется,
Рим пред лицом всей страны встрепенется:
звон колокольный, пушечный гром,
память возносится синим костром.
             Вновь воспоет певец
             тех, кто идет под венец,
             флейта и цитра вновь
             будут славить любовь.
Крепко заснут притязанья пустые –
грезы проснутся простые. 
                               (С норвежского)