Стихи, не вошедшие в книги, и новые стихи

1952 – 1989

 
* * *
Мне в детстве часто снился сон,
Что в бездну я лечу.
Я чувствую – свершился он,
Я в ужасе кричу.
Кричу, но так же, как во сне
Не слышен этот крик.
Кричу, но так же, как во сне,
Окован мой  язык.
1952
 
В полночь
Улица спит усталая.
В спину мою уставился
Бледный фонарный взгляд.

Как на контрольной школьники,
Окон прямоугольники
Сосредоточась, молчат.

Пусты тротуары сонные,
Только бесцеремонные
Мои каблуки стучат.

Я пробегаю Бронную
И грешницей посрамленною
Крадусь на цыпочках в дом.

И слушаю, как соучастница,
Шаги торопливые, частые
Прохожего за окном.
1957 
 
* * *
Как много встреч нам предлагает день.
В десятки лиц любой наш день одет,
но лица забываются, как дни –
попробуй-ка верни!

Как в море пропадающие шлюпки,
как мной несовершенные поступки,
как ненаписанная мной страница,
так дни уходят, уплывают лица.  
1961 
 
* * *
За одной стеной кричит ребенок.
Радио, елейное, как сводня,
За другой. Мой голос слаб и тонок,
И себя не слышу я сегодня.

Каблуками лестницу взрываю,
И бегом по мостовой, к трамваю:
– Тенькаешь своею мандолиной,
Подари хоть строчку для зачина.
 
После, в предвечерней толкотне
Тороплюсь домой по Малой Бронной.
Может быть, мой стих спешит ко мне,
В грохоте московском растворенный...

Вот и ночь, и тишина кругом.
Я невесело вернулась в дом,
А стихи - глядите - тут как тут,
Притаились и тихонько ждут,
Точно дети позднею порой,
Долгой утомленные игрой.
1961
 
Из цикла «Поезда»

1

Я читаю между строк,
Вдоль и поперек.
Между – я прочла упрек,
Вдоль – укор, а поперек –
Что разлука нам не впрок,
Что в дороге ты продрог,
Что сойтись настал нам срок
На скрещении дорог.

Только ты все вдоль и вдоль –
Все ты вдоль дорог,
Только я все поперек –
Поперек дорог.
Я читаю между строк:
Ты со мною снова строг,
Все слабее встреча брезжит,
Встречи все трудней и реже
Где-то между,
Где-то между
Вдоль и поперек.

2

Потерям счета не веду.
Который год,
Который день в году
К тебе иду,
Без устали иду.
Календари забыли,
Сколько лет
Я день за днем 
К тебе теряю след.
Не сосчитать столбы дорожные,
Года мои неосторожные.

3

Пути, пути разрытые,
Шлагбаумы закрытые,
Как видно, не судьба нам
Прорваться сквозь шлагбаум!
О знаки ограждения!
О знаки охлаждения!
Что за корысть вам на пути
Рябую сеть свою плести?

Вы не накличете беду!
По шпалам путь я перейду,
Не оглянусь не струшу,
Все правила нарушу!
1962 

 4 

Соблюдая свой добрый обычай,
Поезда возвращают добычу,
Возвратят,
Помолчат,
Подождут,
Загудят –
И тебя украдут.

– Господа поезда!
Чур-чура!
Надоела мне эта игра.
Разве ваша проста доброта?
Из железа она отлита.
1964 
 
* * *
Нам с тобой, как в двадцать,
Не нацеловаться.

Нам с тобой, как в тридцать,
Не наговориться.

Нам с тобой, как в сорок,
Расставанья морок.

Нам с тобой, как в пятьдесят,
Только пятиться назад,

Разбивая по дороге
Затылок.
Раня ноги
Об осколки бутылок.
1969
 
* * *
Он меня баловал, баловал.
От меня уезжал, улетал, уплывал.
Одиночеством баловал.

А я от заботы его многотрудной
Стою, растерявшись, на улице людной. 
Как много мне встреч мимолетных даровано,
Но я только им, только им избалована.
1972
 
* * *
Себялюбивые мечты:
Уйти и не вернуться.
Контрасты декабря просты –
Бела земля, черны кусты,
Бежать, бежать от суеты
И белизны коснуться.

Зарыться бы в нее навек,
Укрыться белизною.
Пусть никогда не тает снег –
Давно ушедший человек
Его послал за мною.

Я ухожу, но как во сне,
Мне не ступить и шагу.
Зажегся свет в твоем окне,
Он дерзко светит в спину мне,
Крадя мою отвагу.

И что бело, и что черно –
Перемешалось снова.
Твое ли светлое окно,
Иль то, погасшее давно,
И где искать мне крова?.. 
 1973 
 
* * *
Выбор сделан: мороз по коже.
Может, где-то в глуши у покоса
Не укажут мне, что негоже
Быть в России черноволосой.

Я отправлюсь к русским старухам
На трехтонке по бездорожью.
Стану речь их вбирать всем слухом,
Стану плакать над скудной рожью.

Не взойду по шаткому трапу
На корабль, увозящий к счастью...
Лишь бы знать, по какому этапу
Поведут высочайшей властью.
1973
 
* * *
В.Н. Марковой
Довольно знаю это ремесло,
Чтоб слез не проливать над вязью строчек.
Высокий дар, волшебное стекло –
Удел не большинства, но одиночек.

Не за горами и предел земной,
Но снова плачу над чужой строкою.
Твержу стихи, рожденные не мной –
И счастье, и отчаянье такое.
1974
 
Вдовий дом
На Кудринке стоит поныне
Мне с детства милый вдовий дом.
Теперь он служит медицине,
Что совершенствуется в нем.

Когда-то мы с подружкой Валей –
Был дом в ту пору заселен –
На плитах каменных играли,
Летал наш мяч среди колонн.

Мать Вали – доктор санитарный –
Не отпускала дочь ко мне:
Диван продавлен, печь угарна,
Слова стерильны не вполне.

Косилась на сырые стены
И пол, щелястый и кривой.
Он требованьям гигиены,
Увы, не отвечал порой.

Меня ж в святилище пускали,
Лишь снять велели башмаки,
А папа добрый был у Вали
И круглый – лысина, очки.

В носках пушистых еле слышно
По белой комнате ступал,
И слов не говорил он лишних,
А чаще – отвернувшись, спал.

Был тихим, небольшого роста,
Но раз, потупив синий взор,
Сказала Валя: " Он не просто –
Особо-важный прокурор!" 

И вот в году пятидесятом
Марь-Ванна – санитарный врач –
Кристальным ослепив халатом,
Косясь на мой чумазый мяч,

Нас позвала на новоселье –
Отца, и маму, и меня.
Как предвкушала я веселье,
Ждала назначенного дня!
 
Но адрес чересчур знакомый,
Я гостевала там не раз.
Мы с мамой были там, как дома,
Там пирожки пекли для нас…

Куда ж хозяев подевали?
И почему, с каких же пор пор
Там вместо них толстушка Валя
 И тихий папа-прокурор.

Еще разок бы встретить Валю,
Войти хоть раз в квартиру ту:
В ней, как и в прежней, разували?
Блюли, как прежде, чистоту?

А вдовий дом – надгробье детства –
Стоит, торжествен, обновлен,
И я люблю его соседство
И чопорность его колонн.

Санитария, гигиена
Пусть совершенствуются в нем.
Пускай пребудет неизменно
Мне с детства милый вдовий дом.
1974
 
* * *
Я такой тишины не знавала нигде.
Звуки дня, как пылинки, обдуты.
Не пролиться из крана оплошной воде,
Толстых стен не пробьет репродуктор.
Окна замерли в снежной застывшей пыли,
Смолк старательный вой пылесоса.
Только где-то вдали
Вдоль затихшей земли
Осторожно грохочут колеса.

Натюрморт дополняя, молчит телефон,
Я смотрю на него без опаски.
Стол широк и призывно ко мне обращен,
Обещая служить без огласки.

Ни колючих, ни ласковых глаз не ловлю.
И душа наконец-то в порядке.
В тихой трезвости я ни о чем не скорблю,
Разве только о том, что не быть во хмелю,
А без хмеля скучнеют тетрадки...
Дубулты 1977 
 
* * *
Море пенится, как пиво.
Чайки слету слижут пену,
Захмелеют и визгливо
Выясняют отношенья.
Берегом бреду лениво,
Опьяняясь постепенно,
Вся – сплошное нарушенье.

Влюблена – в кого, не знаю.
Одинока – без печали.
Весь свой опыт отменяю, 
Я себя любому выдам,
Всем открыта, как вначале,
Как в младенчестве забытом.

Вот местечко облюбую,
Созову я чаек пьяных,
Их закуской побалую,
Корок покрошу румяных,
Всласть я с ними потолкую
О вопросах окаянных.

Изливаюсь бестолково,
До того я откровенна,
Будто у ларька пивного
На углу моей столицы…

А у ног все гуще пена,
И хмельные дремлют птицы.
1977
 
* * *
Ю. Д.
Долгие проводы – лишние слезы.
Вот и прощаемся, не проводив.
Только в душе остаются занозы…
Так ли? А может, кто плачет, тот жив?

Ветка, готовясь к осенним утратам,
Плача, качает листок на ветру.
Море в тоске по беглянкам крылатым
Долго бушует на скорбном пиру.

Поднаторели в прощаньях и знаем –
Наша столица не верит слезам.
Молча вздохнем – и навек исчезаем,
Лишь на дорожку пригубим сто грамм.

Видно, и вправду сухие деревья.
Корни подгнили – резон ли тужить?
Что нам, бесслезным, прощанья, кочевья,
Плакать о чем нам и чем дорожить?
1977 
 
* * *
Прохладу майскую
                              вдохнуть на сон грядущий,
Зачитанный журнал в постели полистать
И дверь балконную в малеевские кущи,
Как душу, распахнуть, едва начнет светать...

Разбуженные запахи и звуки
Острее под весенним сквозняком,
И кажется, что не было разлуки,
Здесь каждый мостик, каждый куст знаком.

Глаза доверчивы, сердечны речи,
В журнале толстом посрамленье зла...
Но вдруг опомнишься –
                                меж встречею и встречей
Под грохот будней жизнь твоя прошла.
1977
 
* * *
Ф.
Чтоб не стучало сердце
От каверзных обид,
Щекою потереться 
О твой шершавый твид.

Чтоб не копило сердце
Щелчков и тумаков,
В глаза твои смотреться,
Не тратя слез и слов.

Но просятся нагие
Слова из-под пера.
Я создана впервые
Из твоего ребра.
1977
 
Другу-сочинителю
А. Козмеску
Круглым глазом косил и колоду,
Словно годы мои, тасовал.
И глядел в свои карты, как в воду,
И вздыхал, ликовал, тосковал.
В мою руку впивался, томился, курил
И на плитке свой вещий напиток варил,
Чтоб увидеть в коричневой гуще
Меня ждущие райские кущи...

Ай, мой друг хитроумный, прокуренный маг,
Как твои прорицания, глаз твой косит.
Что себе самому нагадал ты, бедняк,
Табаком иль пророчеством собственным сыт?
Все, чем жизнь обделила тебя самого,
Ты, мой голый король, своей гостье сулишь,
И такое в раскосых глазах торжество,
Будто враз все печали мои утолишь…

Погоди, я тебе погадаю сама –
Где сума? Где тюрьма? Лишь бумаг вороха
На прожженном столе. В них и свет наш, и тьма.
Нет заслуги другой, нет другого греха
У меня, у тебя. И кофейника дно
Нам обоим твердит только это одно.
1977 
 
* * *
Считать обиды перестаньте.
Нет арифметики смешней,
Чем мелочное вычитанье
Из краткой жизни тех, кто с ней
Сродни, без коих мы бедней 
На равнодушье, состраданье,
Участье и непониманье...
Какие между нами счеты?
Так мало нас, что нет охоты
Прикидывать размеры ссадин,
Бездумно нанесенных нам.       
Вдруг хватишься, что обокраден,
Когда не спустишь кражи сам.
1979 
 
Достоевский в Кракове
Омнибус вавельский процокал мимо.
По Кракову мы делали круги,
Любуясь стариной несокрушимой,
Не видя в слепоте своей ни зги.

По сцене краковской метались бесы,
И мы, хоть были на ухо туги,
Внимали тексту нашей общей пьесы
И прозревали под разгул пурги,

Родной, российской…Пусть на польской сцене,
В июле... Господи, убереги
Нас всех от этих перевоплощений,
Когда и в полдень не видать ни зги.
1979
 
* * *
Засыпать под свист соловья
Мне, взращенной столичным ревом,
Мне – беспечная нежность твоя
Под живым бесконечным кровом!
Мне – считать и не сосчитать
Сердобольной кукушки посулы,
Одуванчики в строчки вплетать,
Не впуская привычные гулы.
В переменчивом ритме дождя
Мне – ловить ободрения ноты,
Быть собой, от себя отойдя,
Перепутав паденья и взлеты…
Мне – вдыхать сирень в тишине,
В стороне от вседневных аварий!
Но зачем он мерещится мне –                                     
Отрезвляющий запах гари?..     
1979
 
Июльский ливень
Так ливень лупил,
Что крошилась лепнина
И град известковый с карнизов летел.
О землю кипящую билась калина...
А ты и в окно посмотреть не хотел.

Какой исполинской стиральной машиной
Был выдраен сад
И ободран фасад?
Вприсядку штакетник плясал под лавиной,
Но был лишь к бумагам прикован твой взгляд.

Ты прав безусловно.
Какая причина
Занятья бросать ради шалых дождей?
И все мои грозы не стоят единой
Увы, недоступной мне мысли твоей.
1979 
 
* * *
Грохот стройки за окном,
Шарканье машин…
Погоди, я о другом –
Окрик сойки, спящий дом,
Шепоток вершин.

Просыпается сосед,
Оседает пол.
Спи…Еще ленив рассвет,
Спи… Еще ты не ушел –
Видишь ты во сне свой дом
И меня, чужую в нем –
Мне и дела нет…
Погоди, я о другом…
1980 
 
Июнь
Пух все пуще метет,
Лезет в двери, в окно.
Кто-то треплет и рвет
На клочки волокно.
Пух плывет –
И от белого пуха темно.

Затерялась тетрадь,
На глазах пелена.
Бледной немочью, знать,
Я сегодня больна.
Пух – белесый злодей,
Ты во всем виноват:
Мутный век, мутный день,
Мутный встречного взгляд.
1980 
 
* * *
Я сказок начиталась допьяна –
Про трех богатырей, про чисто поле…
Мне скатерть-самобранка не нужна,
Отведать яств здоровье не позволит.
Но тот ковер, который самолет!
Садишься и несешься без билета,
Без визы, без таможни, без хлопот –
Где запись на него? Могу с рассвета
В аэропорте очередь занять.
Не все ж сидеть да вирши сочинять.

Ах сказки, сказки! В наши времена,
Хоть не выходят сапоги из моды,
(И я ей не чужда), но влюблена
Я в те – из детских сказок скороходы.
Чуть оттолкнуться да пригнуться чуть –
И все, что за горами, за долами,
Все, без чего свободно не вздохнуть,
Подарено мне будет  сапогами. 
Ведь не секрет, что в книжках и в кино
Аленушка с Иванушкой летали,
Да и взаправду… Что же мне грешно?

Вот сапоги сыскать смогу едва ли.
1981
 
* * *
Не полно ли голову даром ломать,
Слова занимать да пенку снимать?
Но если под пенкой – парное, живое –
Как лес в сентябре, где под мокрою хвоей,
Уже грибниками сто раз разворошенной,
Сверкнет боровик, как подарок непрошенный –
А ты уж, казалось, весь лес исходил,
Отчаялся, вымок, остался без сил –
Но вот он, прикрытый увядшей листвой, 
Не куплен на рынке – воистину твой.
1981
 
Жестокий романс
Я тебе изначально  родная.
Что же ты мне извечно чужой?
Задыхаюсь, судьбу проклиная,
Суесловной распята роднёй.

Блудный брат, блудный сын,
                                       муж мой блудный –
Ты меня в знак родства предаешь.
Что тебе в моей страсти подспудной –
Чуженин! Пропаду ни за грош –

На столбе, на кресте, в людном зале –
На свету, в темноте – все равно!
Тебя ночи со мной повенчали,
Дня с тобой мне прожить не дано.
1983
 
Соседка
Был свет в полнакала, дитя невпопад,
И шепотом окрик, и запах карболки.
Над матерью горбился белый халат,
А после – стенанья, толпа, кривотолки...

Отца увели... Тихий бабушкин плач,
Одежка из маминой вытертой шали,
Учителка строгая, клетки задач
С подругами сходство ей видеть мешали.

Линялые рыбки в трех гранях пруда
На ширме, кренящейся над кушеткой.
Молчком примостилась, присохла беда
Незваной родней, неотвязной соседкой.

Сидит над рекой и следит, замерев,
За праздничной рябью, целебной игрою
И слушает речь предзакатных дерев,
Колючую, всех пережившую хвою.
1983
 
* * *
Розовое небо,
Черная дорога.
Золотом подбитая
Бархатная тога
Свесилась над лесом,
Затаив грозу.
Полыхает бронза
В жестяном тазу.
Мрак и ливень скрыты
Храброю игрой.
Человек сердитый,
Поиграй со мной,
Посвети немного,
Ночь позолоти –
Подмокает тога,
В облаченье бога
Искры не найти...
1984
 
* * *
Какая нынче Мекка?
Кто из живых достоин
Святыни осиянной –
Герой или калека?
Ведь даже в небе рана
Зияет от пробоин
Измученного века,
Который нами скроен
Для всех машинок швейных,
Строчащих общий саван –
Ни веры, ни сомнений.
Уже никто не славен,
Уже никто не гений…
Что Мекка? Что Голгофа?
Что воды Ахерона?
Не скажешь – катастрофа,
Поскольку нет резона
Ни в слове, ни в молитве,
Ни в запахе, ни в звуке –
И слезы не пролиты
Перед лицом разлуки.
1985 
 
* * *
Когда-то встарь
Был цензор-царь,
Он сам читал стихи.
И были царственны грехи,
Коль ради них читал стихи
Надменный государь.

А в наши дни грешок с вершок,
И гном, клюющий наш стишок,
Не царственней, чем петушок,
Что среди кур весьма учен,
Поскольку разберется он
В любом "Ку-ка-ре-ку!"   *
______________
 *Писала, лежа на боку
1985
 
Суббота поселковая
Суббота поселковая,
Сумятица торговая, 
Выходят в свет хозяйки,
И, оцепив ларек,
Нещадно ближних тиская,
Приобретают впрок
Капоты богатырские
Из душегрейной байки
И крохотные платьица
Из дружественных стран,
И брань по снегу катится,
Получка с ходу тратится,
И пятилетний план
Так близок к выполнению,
Как я, на удивление,
К прилавку, где на вырост
Куплю халат  для мамы,
И, если бог не выдаст,
Добуду две пижамы
Для королевны Кати
Плюс кружевное платье.

Я двигаюсь  торжественно,
Купив подарки с бою,
Субботою божественной,
Субботою святою. 
Не будет сладкого вина,
Не будет ваших глаз,
А буду я сидеть одна
И молча кликать вас,
Волнуясь, маме примерять 
Халат из бумазеи,
И внучку Катю представлять
В наряде юной феи.
Голицыно, 1985
 
На пляже

1

В раздетой толпе появлялись они
На фоне кавказской лазури –
Две женщины эти, наядам сродни,
Загадочней сказочных гурий.

Российские модницы исподтишка
Косились на фей из Тбилиси:
– Туника не слишком ли коротка 
У этой охотницы-рыси?..

– Глядите, купальника будто и нет,
И, как в древнем Риме, сандалии...
– Так темен загар, чтобы сколько им лет,
Вздыхатели не угадали...

И, может быть, зная, судачат о чем
Досужие мужние жены,
В одеждах свободных ходили вдвоем –
Поклонникам только поклоны.

Скрывая смущенный восторженный взор,
Гадала я в людном потоке:
– У близкого моря, у родственных гор,
И вместе, и так  одиноки…
1986 

2 

"Адмирал Нахимов" 

З1 августа 1986 года потерпел крушение корабль«Адмирал Нахимов»
Кто были те, кто вдруг исчез? Нет лиц и нет имен. Кощунство – ясный взгляд небес И пляж, который упоен Избытком жизни, и смешон Дождя крутой отвес. Трепещет море, в окоем Уставясь зыбью вод. Где был людей плавучий дом, Там никого, там мертвый лом Спасения не ждет. Быстрее волны и белей, Чем вереницы кораблей, И дождь иссяк мгновенно. Но галька все черней, черней – Надгробных будущих камней Несметная замена. 3 сентября 1986
 
* * *
Пятилетняя девчушка
Щебетала: «Умерла
Наша бабушка-старушка,
Очень старенькой была!»

А покойницы подружка –
Очень старая старушка –
Сокрушалась: «Умерла?
Нет, поверить невозможно,
Что болела безнадежно, 
Молодой еще была!»
И, накрасив губы ярко,
Бросив: «У меня запарка!»–
Всхлипнула и побрела –
Физкультурница, франтиха,
Шла и повторяла тихо:
«Младше на пять лет была…»
1987
 
Суд в Глухове
Буранный былинный размах,
Шатаясь, гудит Подмосковье.
Натопленный дом в двух шагах,
Так что мне до спекшейся крови?
Но глаз отвести не могу
И в тихом бессилии плачу
С той женщиной, что сквозь пургу
Возила сынку передачу.
Нет, нет, не  т о г д а, а теперь,
Когда мы клянем лихолетье, 
Я вижу пробитую дверь
И кухонный нож в туалете –
Стальной откровенный оскал.
Деревня сгрудилась у гроба...
Суда переполненный зал
Живет своей жизнью особой.
Все ясно: " На лавочку сел,
Дружки прихватили бутылку..."
Он так простодушен и смел,
Что, кажется, прячет ухмылку.

Ощерен мальчишеский рот.
Ощерено время кривое...
А вьюга метет и метет,
Похмельная, воет и воет.
1988 
 
Сухое море
(На берегу Арала)

1

Просоленное волокно,
Кусточков серая стерня.
Бесстыдно заголилось дно
Едва начавшегося дня.
Здесь современница моя
Вошла в костер самосожженья.
К тому огню Аму-Дарья
Не донесла ручья спасенья.
Кто эта женщина была -
Не мать ли той, что в детском доме
Меня сегодня обняла?..

Рисует девочка в альбоме,
Слюнявя синий карандаш,
Морские волны в полстраницы,
Зеленый зонтик, желтый пляж.

2

По бывшим волнам, по шершавой гуще –
Ветер колючий, в пыли башмаки...
Что нам до вас, по волнам бегущие,
Бывшие рыбаки?
Зачем вы нам, ржавые корабли,
Вкопанные в причал?
" Грузия", " Латвия" - все на мели.
Весь интернационал.

Давно ли к домам подплывали лодки?
Рыба –только коптить поспевай!
На дне плешивом  седые плетки...
Ладно, пригубим зеленый чай,
Зеленый да чересчур соленый –
Спасибо, дружище, не подливай!
О чем ты молчишь на своем языке?
Прощай! На крылатом взлетим ишаке,
Еще день-другой – и другие дела,
И соль в солонке бела.
1988
 
Плач по непрочитанным книгам
Памяти мамы
Книгам твоим спокойно
                              в ящиках на антресоли.
Тихо чахнут страницы в этой мирной неволе.
Гетто окоченевшее, 
                              мальчик застыл с дневником,
Девочка обруч  катит  в книге под потолком.
В своей мастерской последней
                              художник с погасшим взором.
Осколками желтых звезд 
                              город чадящий вспорот. 
Куда они подевались 
                              те, кто тебя читали? 
Ослеплены? Погублены? 
                              Где же, в каком подвале –
Может быть, в пыльной завали 
                                        сонных библиотек
Еле дыша, истлевает 
                              книг позабытых век?
Обруч сверкнет – укатится, испепелится дневник
Вместе с немыми страницами
                              твоих непрочитанных книг.                            
1989 

1990 – 2012

 
Там на Бродвее
Там, на Бродвее,
                       огней необузданных сеть,
В стеклах множатся елки –
                       слепящие треуголки.
За этим лесом сверкающим
                       дерева не разглядеть –
То ли мое косорукое –
                       снега и неба  осколки.                                                            
Пигалицы чернокожие –
                       в ушах золотая фольга –
Приплясывают в подземке,
                       перекликаясь  невнятно.
Вольные островитянки –
                       знают свои берега,
Мне же что скудость, что роскошь –
                       рвусь отовсюду обратно.
С бесхитростным колокольчиком
                       Санта-Клаус на каждой стрит
Служит, лучась благодушьем,
                       спасению  неимущих –
Тех, кто спасаться не хочет,
                       тех, кто и нищий сыт,
Что же меня спасет –
                       зеваку и в снежных кущах,
И там, меж зеркал и фонтанов, 
                       где дыхание затая,
На сотый этаж воздетая, 
                       взглядом ныряю на дно
И вижу: снующим пунктиром – 
                        неужто такие, как я?
Сквозь бестелесность нашу
                        небо сочится одно.
1990 
 
* * *
Этого неба власть
Так необъятна –
Не вздумай в патетику впасть –
Лучше езжай обратно.!

Речи сухие рек,
Бормочущие истоки
Не раскумекать вовек –
Зря надуваешь щеки!

Вентилятор дышит с трудом.
На улицу гляну с опаской –
А там сгрудились кружком
Красотки – при каждой коляска.

Бесстрашно – тридцать в тени –
Жестикулируют страстно…
Неужто я им сродни,
К их жарким спорам причастна?
 Маале Адумим 1991
 
День памяти
Небо в нестынущей ровной золе,
Полустолетней иль вековой.
Замер прохожий на костыле,
Слышать сирену ему не впервой.
Школьники в белых футболках застыли,
Нехотя встали автомобили,
Лишь ошарашенно мечется птица,
Да над газоном фонтанчик струится,
Будто бы землю оплакивать нанят.
В эти мгновения, в день поминанья
На потерявшемся перекрестке,
Где дремлет дед мой в газетном киоске,
Снова убили меня...
7 апреля 1994 
 
* * *
" Мементо мори" – нет, не надо.
Строга латынь, да не про нас.
Плечами лишь пожмем с досадой
И пустимся с костлявой в пляс.

За нею мы бежим со склона,
С ней обустраиваем дом.
Какой прекрасной, беззаконной,
Смертельной жизнью мы живем!
1999 
 
Лес после бури
Не вертикально, а клетчато.
Стволы и сучья вповалку.
Лес этот вряд ли излечится,
В такую попал перепалку!
Елка  рогожкой ржавой,
Рухнув, прикрыла лужу.
Береза над черной канавой
Простерта корнями наружу,
Будто подол задрали...

А листья еще играли,
С больными, лежачими сучьями,
С кустами – рядом, под боком
Соки глубин сосущими
Под бьющим из выси током.
1999 
 
* * *
Ф. Я.
День занимался в Мертвом чумном переулке.
Нехотя ночь погружается в Мертвое море.
Меж них наше время – 
                         морозные знойные сутки
Бочком проскользнуло, 
                         как будто сквозь щелку в заборе. 

Хранит нас, не отпускает
                         брошенный переулок.
Выталкивает, просаливая,
                         жалостливое море.
Мы рады стараться, хоть, вроде бы,
                         не до шуток,
Пока еще не в Содоме, 
                         пока еще не в Гоморре.
1999
 
* * *
Мне радостно, когда читаю
Стихи Марии Петровых.
Их в  немоту свою вплетаю, 
И вновь живу меж строк живых.
Как чист и ясен звук негромкий,
Которым мучусь и лечусь,
Когда скольжу по ломкой кромке,
Когда в отчаянье мечусь.
Так слышно долгое молчанье,
Так безответно дышит страсть,
Так душу бередит звучанье
Другой души, что снова власть
И мне мерещится над словом,
Над недосказанной судьбой,
И удочка с уловом новым
Дрожит и тянет за собой.
2002
 
В Маале-Адумим
Тебя догоняю по кругу,
По круглому городку,
Акации желтую вьюгу
Бегом  за собой увлеку,
Взмолюсь оказать услугу –
Тебя задержать на лету.

Постой, обернись!.. По кругу, 
Из дому или домой –
Нам все равно – друг к другу,
По кругу иль по прямой.
Помнишь, за мной по лугу
Бежал ты стежкой кривой,                                                   
Август играл над пашней,
Стегал нас мокрой травой...

Куда теперь бег этот зряшный,
Безвыходный, круговой?
2002 
 
* * *
В.Л.
Я найтись, отыскаться хочу.
Что ж никто не рыщет по следу?
Старый друг, сострадатель, молчун,
Побрани, похвали, посетуй –
Так, как будто еще я жива,
Будто не принимала решения –
С глаз долой, будто я не права,
Что не выплыла после крушения,
Что круги по воде разошлись
И укрыли меня с головою…
Не поверь, возрази, разозлись,
Возмутись мной, как будто живою!..
2002
 
* * *
Мемуары, дневники –
Времени отставники.
В два часа ночи, вымыв посуду,
Долго листаю незваную груду
Книг, напросившихся на постой –
Нет, не Монтень, не Шекспир, не Толстой, 
А вспоминатели, а обличители,
Друга хулители, времени зрители,
Счеты сводящие в меру искусно,
Высокомерно, униженно, грустно,
Разоблачая все напролет –
Питер и Бруклин, пламень и лед,
Сколько болячек, сколько нарывов,
Сколько эпиграфов, сносок, курсивов,
Еле прикрытая  нагота...
Радость одна, что посуда чиста.

Утро нашло меня, я же нашла,
Книгу закрыв, промежуток стола
И отыскала осенний овраг,
Мостик дощатый меж пней и коряг,
Клен, что один виновато алеет,
Темные бунинские аллеи,
Где сочинители будущих книг
В дружеских спорах вострили язык.  
2002
 
Застолье в палисаднике
Ночь подсвеченная заросла                              
Озорною акацией, хмурым гранатом.
Я сижу у пластмассового стола   
С моим нервным  знакомцем – 
                             собратом   незнатным.
Он вино подливает, а я ему –  чай,
Грезит он о признанье, а я о покое,
Ему столбик в газете  не медля подай,
А меня забавляет тщеславье такое:
Да поймите – в столбец 
                             откровений ночных
Никогда не заглянет мужчина  серьезный, 
И жена предпочтет  список  блюд овощных
Всем свободным стихам, и не нужно, и поздно
Уповать на успех, пусть в стихах Ваших нет
Запятых и подобных дряхлеющих знаков –
Но открытия наши,  застольный наш бред 
Только нам,  легковерам из русских бараков,
Любопытны ...
                             Он пьет, я хвалю, как могу,
Моего по несчастью, по счастию друга.
Над столом полуночным свернулся в дугу
Куст под ветром, и вдруг распрямился упруго.
2003
 
* * *
В той стороне мой след
                                     засыпали снегами,
А в этой стороне
                                     посеяли в песках.
Шлифованные камни под ногами
Запомнят ли мой шаг,
                                     мою любовь и страх?

Запомнят ли, как мечемся в тревоге,
В какой себя загнали серпантин,
Какая разница? Не будем слишком строги
К себе, с трудом дожившим до седин.
 
Как дожили? 
                                     Едва ли разберемся.
Сподобней, может быть, судить стихам,
Зачем деремся и телами тремся,
Какой над нами царствует пахан.

Взлетит строка – туда, где нету страха,
Где лишь любовь  – так примечталось мне.
Истлеет повседневности рубаха,
А звуки прорастут в небесной глубине.
2003
 
Между пальмой и липой
Н. и Л. Кутиковым
Зелено, холодно, жарко, голо -
Мутная явь, наподобие клипа.
Пальцы пальмы сжимают горло,
Перед глазами маячит липа.
Жизнь маскарадная, все понарошку –
Рукопись стала крошкой-дискетой.
Села на корточки, глажу кошку –
Даму дородную полусвета.
Свет загорожен наполовину,
Ибо окошки завешаны липой.
Месят дожди поселковую глину,
Щебет, урчанье, чавканье, всхлипы.

Завтра я с пальмой махну на свиданье,
С гордой любимицей полного света.
Снова урчание и щебетанье.
Ливня усердного песенка спета -
Ливня, которому я подпевала
Вместе с далекими, милыми, вами,
Было ли это иль не бывало?
Что же мне делать с моими правами
В небе метаться в поисках крова,
Если любое жилье иллюзорно,
Если былое пристанище –- слово –
В тине озерной, в сухости горной
Не разглядеть, не найти, не присвоить.
Рукопись смыта, стерта дискета.
Пальма и липа, одни вы – живое –
Дети дождя, порождение света.
2003
 
Три вступления в поэму

1

Не с кем разделить воспоминанья –
Впрочем, ни к чему и вспоминать.
Опыт мой никто делить не нанят,
За грехи не станет мне пенять.
Постараюсь отогнать все тени
И довольствоваться ежечасным.
На ночь закрывается растенье,
Днем пылавшее соцветьем красным.

Да и день мой розовел не бойко...
Почему же память тут как тут –
Не согласна заниматься кройкой,
Урезать растянутый маршрут.
Он и так исчез наполовину,
Полусмыт из памяти непрочной. 
Надо ли выстраивать плотину
На пути речушки худосочной?
Что ж? Попытка, говорят, не пытка.
Вот и пробую не впопыхах.                      
Дверь забита, на крючке калитка,
Но в заборе лаз, просвет в дверях.

 2  

Я помню сорок первый год. Теплушка.
На досках сбилась в кучку детвора.
Засохшая – на четверых – краюшка
И крик на станции: «Держи вора!»

Вагонов долгое оцепененье.
Уральской вьюги свищущий волчок.
В пазу щербатом только туч волненье
И синевы задымленный клочок.

Эвакопункт – привал бездомных Дёма,
Где в полу-голоде и полу-сне
Ворочаюсь, где подо мной солома,
А надо мною – карты на стене.

Тогда еще я взрывов не видала.
Сцеплений лязг, в бидоне кипяток,
Добытый с бою в толчее вокзала.
Война. Начало. Первый мой восток.

3

Горнят, горнят
За лесом, за рекой.
И мне б в отряд,
Мне б затесаться в строй!

Чтоб галстук ал,
Панамка – белый блин,
Чтоб горн позвал –
И все мы, как один.

Я вам кричу,
С кем в сомкнутом строю
Плечом к плечу
В сороковых стою.

Опять горнят,
И мой не слышен  зов.
Другой отряд                          
На все «всегда готов!»
 
 
Снова апрель
Несвоевременно белеть
Взбрело в апреле снегопаду.
Хотел он с маху одолеть
Слепого паводка преграду, 
Но по сугробам бил поток
Холодного спитого чая,
Он норовил подмыть порог,    
Со снегом вместе загребая 
Благих порывов вороха, 
Бессильных устоять до мая.                
Текли чернила по листу,
Текли слова других не хуже,
Прочь уносили маету,
Чернели у порога лужи.
Доверчивый апрельский снег
Распутицею занедужил
2007 
 
* * *
Уриэлю
Он еще мамку сосет, 
Тянуть научается соки.
А ему уже весь небосвод,
Сочного света потоки.
А ему уже я – вся я.
Подумаешь, разве много?
Но до мрака, до забытья,
До последнего слова и слога
На другом, не его языке,
Где заметит он лишь запятые,
Где и в этой короткой строке
Он увидит лишь знаки пустые.
2007
 
* * *
Памяти Бориса Полякова
После  неравного, после нещадного боя  
Зданье сгорело. Остался обугленный сруб.
Я прочитала книгу, где у героя
Ни рук не осталось, ни ног, только движение губ. 

В срубе обугленном  после неравного боя
Чудом каким уцелело, сверкнуло окно?
Я прочитала книгу, где у героя
Голос исчез, сохранилось лишь зренье одно.

Только глаза не изменили герою,
Только глаза, только душа и мозг…
Книгу живую, посмертную, снова открою –
К зданью сгоревшему чудом построенный мост. 
2008 
 
На концерте
Птицею чернокрылой
дирижер над оркестром витал, 
то снижался, то в небе парил он,
замирал и громы метал. 

Спицей своей серебряной
вязал созвучий узор.
Так взволнована, так потеряна
не была я – с каких же пор?

Что мне эти виолончели,
что мне скрипки и  контрабас?  
За стеною другие трели,
повседневности перепляс.
 
Но сейчас, в неделимом зале,
вместе с ним, без него, одна –
все забыла – в реку печали,
в ликование погружена.                                          
Ноябрь 2008 
 
В судный день
Шхýна, а здесь говорят  «шхунá»
Куда в судный день плывет?
Судно без весел, без дна глубина,
Ни берегов, ни вод.

В  тихое небо плывет шхунá,
Ну, а по-нашему, шхýна.
Вина в белом мареве растворена,
Гора в нем мягка, точно дюна.
2009
 
Глядя из Иерусалима
Памяти Юрия Дружникова
Разнолиловые сливы
соперничают на прилавке.
Перекаты и переливы
голосов в предпраздничной давке.

А в Москве Ленинградский рынок
победней, да вот речь яснее, 
поразборчивей звяканье крынок, 
хоть морковка и почернее.

Там, напротив – твоя квартира,
каждый раз на обратном пути…
Ни тебя, ни этого мира,
как ты рвался в другой уйти!
2010 
 
* * *
«Белинского и Гоголя с базара понесет…»
Н. Некрасов
В будущем, о котором
пишут так страстно фантасты,
может быть, сохранятся
не Пастернак, не Бродский,
а Гусев с Демьяном Бедным,
или кто-то из той же касты,
нынче не слишком броский,
не назовешь и заметным.

Полки незастекленные,
старичье мое запыленное
в астме, давно без опеки –
чем они будут дышать
в непредставимом веке
и будут ли?.. 
                     В библиотеке
юнец листает Дементьева.
2010
 
С натуры

1

Клонилась акация, выгнув колено,
скворец на колено уселся мгновенно,
и я бы писала еще про скворца,
но птичьего  я не видала лица,
а видела мать, что качели качала,
при том по-английски на сына кричала.
Чем выше сынок, тем мамаша сердитей,
а мальчик, летя, ликовал на иврите.

2

Мой утренний гость-муравей
черною запятой на белизне простыни,
и сразу буковки, как муравьи, 
и  вспоминаю, что тридцать в тени, 
что я не та, что была во сне,
что не те уж гости мои…
Говор амхарский   с птицами соревнуется
по высоте звучания,
на приблудившейся, вторгшейся в дом волне
кто-то беснуется – 
то ли угроза, то ли отчаянье…
Жареный лук соседский
пахнет так по-домашнему,
так по  по-вчерашнему,
что кажется,  с луком вместе
в предпраздничной жарке-варке
на сковородке чугунной
верещат гусиные шкварки…
  
А здесь взволнованный кочет
кричит предпасхальным днем.
Мусорщик  баком грохочет
почти в изголовье моем.
2010
 
Пять ночных миниатюр

1. Мои наркотики

Сон – но его не купить.
Музыку пить – захлебнешься.
Дразнит экран – книгоноша,
читай мол… Да где оно –зренье?
Но из всего, чего нет,
на белый в крапинку свет
рождается стихотворенье.

Если нет, это месть
того, что есть…

2. Вместо рецензии

О любви – только с буквы строчной,
о любви – о воде проточной
из ручья, что как в пропасть канул.
Зачем про нее  с экрана   
крашеными, прописными?..
Смотрим зачем?.. Бог с ними! 

3

Я думаю о том, что ни о чем не думаю,
и с этой мыслью мозг никак не может справиться.
В неполных пять утра он  спящая  красавица,
а вот и шесть, и семь – и снова, на беду мою,
не получилась ночь, и лишь об этом думаю. 

4

Живем с тобой, как положено:
скатерть на стол положена,
свечи есть, и подсвечник,
коврик припал к порогу,
в холодильнике мерзнет йогурт, 
срок его истечет не скоро,
                                 и наш не вечен.
 
5

Покосы, откосы, плесы –
Несло нас, везло, катило.
Домчались –  раздето, босо, 
Лезет в глаза светило.

На безотказном джипе                    
петляем. Без леса подлески.
С веселым водителем в кипе
бесстрашны,  как рыба на леске.
2010
 
* * *
Сухая трава на траву не похожа,
бедная, кто ж ее так?
Герань не проснулась на каменном ложе,
где только что ожил мак.

Быть не собой, а своим отраженьем –
разве же это грешно?
Преображение станет движеньем
вспять ли вперед – все равно.
2010 
 
Вита нова
Зовут из вазы абрикос и слива.
Прости меня, прекрасная чета –
Не натюрморт, а  vita…Что за диво!                                                                   
Жаль, ни таланта нету, ни холста.

Ни кисти Куприна или Машкова.
Пригубить свежести?.. Да нет, сыта!
Но все короче эта вита нова,
Короче, чем моя.  Не мне чета.
2010
 
* * *
Листвы вечерней дребедень
дорогу обрядила. 
Моя заботливая тень 
меня опередила.

Я шла доверчиво за ней.
Сжимала ночь объятья,
и по заборам меж камней
метались наши платья.

Ночной листвы сплошная вязь
как будто тьму копила.
От няньки я оторвалась,  
ей место уступила. 
2010
 
В предчувствии дождя
Высь разлинована параллельно.
Дожди упакованы каждый отдельно.
Может быть, верхний сверзится первый,
может, сдадут у нижнего нервы,
может быть, главный, частый и колкий,
спрятан в  продольной чернеющей щелке?

Глянула в небо, чуть погодя.
Нет, никакого не будет дождя,
и никаких параллелей нет,
льется не дождь, а бессовестный свет, 
хлещет свирепо по кронам и склонам,
день захлебнулся питьем раскаленным.
Так и живем: ни зонтов, ни плащей.
может быть, это в порядке вещей?  
2011
 
На этой неделе
«Назначь мне свиданье на этом свете»
Мария Петровых
Вот  мой сегодняшний тихий улов:
над каменистым тенистым обрывом,
как белые руки, полоски домов,
горы над ними мягким наплывом,
лентой защитной, волнистой дугой.
Тянутся руки одна к другой
и не встречаются так же, как жители
этих домов, что друг друга не видели,
или, вернее, не разглядели…

Назначь мне свиданье на этой неделе.
2011
 
* * *
Зажмурилось сознание.
Глаза тут ни при чем.
Достроила бы здание – 
проблемы с кирпичом,
ни одного макета,
ни одного наброска,
и лето не пропето,
и тучи шутят плоско.  
Ни краски, ни замазки,
ни запаха, ни звука.
Никто стучится в двери,
и я не слышу стука. 
2011
 
После обеда
Закинула руку за голову,
забыла ее, задремала,
подушку малость примяла.
У часов с холодильником заговор,
шебуршит вентилятор на стыках.
Я бы лежала тихо,
но куда этот поезд несется?
Диван подо мной трясется.  
2011
 
Шляпа
Прошляпила свои поля,
пылится тулья.
В прихожей, дни пустые для,
лежит на стуле.

Ненужность, праздность и тоска.
А было дело,
когда, взирая свысока,
на голове сидела.
2011
 
* * *
Ночь. Отдувается ветер потный.
Прошмыгнул и пропал меж веток.
Зной не сдается, недвижный, плотный,
как тут заснешь без таблеток?
Вот и не знаю других объятий,
кроме объятий зноя,
а задремлю,  приснится некстати 
давнее солнце больное,
укутанное бинтами
мартовских  туч несвежих.
Ты или тень твоя? Рядом… Где же?
Что приключилось с нами?
Одеяло откинула..  Ноют колени, 
одолевает дремота…
Только непрошено бродят  тени.
вдоль видавшего виды блокнота.
2011
 
Солнечный зайчик
Скачет зайчик ошалелый
по  гардине, по картине,
по листу бумаги белой,
голой,  как песок в пустыне.

Пущен из какой же пущи
этот пляшущий посланник?
Знай резвится пуще, пуще
на столе, как на поляне.

Этот, посланный украдкой –,
кем, зачем, с какою целью, –
знак участья беглый, краткий,
схвачен солнечной метелью.
2011
 
Книги детства
Трюхали, трюхали, спешились,
просит пардону кобылка –
то заросли,  то проплешины…	
Царевна, чернавка-бобылка,
свиданье в поющем кустарнике,
тщеславие гордой полячки,
воины, стражники, странники,
юродивый денежку клянчит..

Наперсницы многостраничные,
а где-то эвакуация,                   
переселенцы нищие,
доски вагонные клацают.
В буржуйке огня трепетание
над горкой угольно-серой.
Глотаю взахлеб  скитания
печального Агасфера.
2011
 
Двойные портреты

1

Она помнила только горячие
обезумевшие глаза
над своим счастливым лицом.
А когда в окнах вспыхнул гром
и, попусту пламя растрачивая,
безрадостная гроза
их отбросила друг от друга –
дней оставшихся правильный ком 
покатился, свернутый туго.

2

Старуха видела плохо.  Ее старик
пуговицу искал, закатившуюся под кровать.
Нашел. Распрямился не вмиг
и принялся нитку в иголку вдевать,
пуговицу пришивать.

Старуха ждала… Застегнула с усильем жакет,
к зеркалу подошла. Себя кое-как обсмотрела.
Дед не смотрел. В книжку уткнулся дед.
Вослед старикам солнце в окне горело.
2011
 
* * *
Захлебнулся изменчивый гул,
перетек в заунывное пенье.
Под баюканье это уснул
мой ребенок, а я в нетерпенье
то окно порывалась закрыть,
то и вовсе из комнаты выйти,
но мою неуемную прыть
остудило простое событье –
над смиренной тягучей  мольбой
взмыл бестрепетный глас мегафона                           
и замолк… Только листьев прибой
за окном, и осыпалась крона,
только стекла вдогонку дрожат,
и проснулся ребенок в испуге.
Пробежал за окошком солдат,
и еще один… Мирно в округе,
почему же никто не поет,
выходить неохота из дома?..
                
Отощавших деревьев полет,
и тревога висит невесомо.
2012
 
* * *
Памяти Юрия Карякина
Опять все  сызнова.
Недаром из житья
изжитого, капризного,
безглазая рука моя
выуживает, не спросясь
у закоулков мозга,
с прошедшим траченую связь
и кличет из небытия
всех тех, с кем слишком поздно
и толковать, и выпивать,
и совеститься слезно,
их лица тонут, вновь плывут,
и что ни ночь, зовут на суд,
как  будто, несерьезно.
20 ноября 2011
 
* * *
Не возлагайте венков, пожалуйста, 
на того, кто не чувствует  благоуханий
Тому, кто не слышит, не надо жалости
не надо ваших признаний.
И ваших скорбных не надо лиц
тому, кто лишился зренья.
Не надо пенья, не надо молитв –
умерьте градус кипенья.

Не знаю… Скажите, что я не права,
что, может быть, нужно, нужно
венки возлагать, восклицать слова
страстно или натужно,
а вдруг не так уж вы далеки
а вдруг не бумажные ваши венки.
2012
 
* * *
Сыну
Весь мир непрочен, заболочен,
дорога из  одних обочин,
в окне гримасничают горы,
не находя себе опоры,
ломлюсь в открытые ворота,
за ними незнакомцев рота.
Неужто добралась до грани,
когда с покорностью бараньей
цепляюсь я за провожатых….               
Вокзал. Среди пинков и брани
бредет незрячий. В веках сжатых
маршрут, угаданный заране.

Одно в толпе неразличимой
твое лицо светло и зримо.
2012
 
Утро в поселке
На щедро раскрашенном блюде
пиров отшумевших осколки.
Какие отдельные люди
живут в этом круглом поселке
под красною черепицей.

Вот об руку с грустною птицей
потасканный бродит котище
свой утренний долг исполняя....
Светило несытое рыщет,
в укрытие их загоняя.

Вот песик спешит помочиться
и невоспитанно лает
Студент за автобусом мчится,
а  тот  тормозить не желает.

Разбуженный плачет ребенок,
ему детский сад не по вкусу.
А некий бездельник спросонок
метафоры нижет, как бусы.
2012
 
* * *
Окно выходит на забор,
а на заборе кот.
Чуть выше джип съезжает с гор,
съезжает с гор шофер.
Ты снизу вверх глядишь на них,
в стекло уткнувшись лбом,
внезапно налетевший  стих
растет, как снежный ком,
и тает, как дразнящий снег,
блеснувший на Хермоне.
Зачем напрасно морщить лоб
за   беглецом  в погоне?..
2012
 
* * *
Оплеухи ветвей, в раздражении ждущих дождя,
вместе с ветром летящий  заученный зов муэдзина –
никуда, никуда я от вас не уйду, уходя
по проулку, зажатому в тесных кустах розмарина. 

Я брожу меж кустов,  между запахов и голосов,
меж молитв и проклятий, не видя последних ступеней.
Не умею ответить на зов изнуренных кустов,
Но у веток сухих  к январю  иссякает терпенье.
2012
 
Об одном старике
Утренний старик
бродит меж старых книг,
снова читает Толстого
неторопливо,  за главкой главку,
и поспевает за овощами в лавку
до половины второго.
 
Вечерний старик,
провожая последний блик
света дневного,
откладывает Толстого,
глядит глазами усталыми,
мается  сериалами,
ужинает кашей вчерашней,
становится меньше и старше.
 
Про старика ночного
не пророню ни слова.

 
* * *
- Пощади, - говорит, - пожалей.
Чашку чая иль кофе налей,
И не жалуйся, не ворчи,
Вот тебе запасные ключи:
Первый ключ – от  дверей забитых
Ключ второй – от  речей забытых,
Третий ключ - от невспомненных строк,
Правда, намертво заперт замок.
25 января 2014
 
* * *
В московском подъезде
Застигнуты  вьюгой,
Мы прятались вместе,
Теряя друг друга.
 
Он долгой зимою
Пустился в загул.
А после за мною
Тащил мой баул...
 
Мы тихо расстались
У  стен терминала.
И ладно. Забыла
И не вспоминала.
 
Но что же, ни драной
Не стала, ни узкой
На дне чемодана
Забытая блузка?
 
Об одном сочинителе
В тот день, когда он, неврастеник, затворник,
поставил на полку заветный свой  сборник,
разом перемешались фигуры
на шахматном поле литературы,
из клеток расчерченных небытия
всплыла неприкаянная ладья.
Теперь ни сдаваться, ни медлить нельзя,
пока не удастся осилить ферзя.

Жену обнадежив: "Отныне не пешка я",
за письменный стол он  уселся, не мешкая
На улице  стало темнее и тише,
и первое тотчас явилось двустишье,
Но в полночь, как будто коня на скаку,
жена обуздала лихую строку.
Орел или решка, король или пешка,
ему ли судить, ремесло иль потешка.
2014
 
Старуха и джаз
"Мой дар убог, и голос мой не громок"
Е. Баратынский
Билеты купили заранее.
Вечером в первый раз
в новом с иголочки здании
новый играет джаз.

Труба, как зубная боль.
Это во мне нет гармонии.
Это мои Ми Фа Соль
тонут в бездонном гомоне.

Разе это ударник
по барабанам стучит?
Это мой дар бездарный
под ропот оркестра молчит.

Разве это контрабасист
на пол роняет ноты?
Это в мозгу моем свист,
Не улей - пустые соты. 

Рояль чудит надо мной,
врачует, спасает от сплина,
черный, как век нефтяной,
не казнит головы повинной.

Какой сердобольный рояль!
Но что-то невнятное гложет.
Мне почему-то жаль
всех, кто меня моложе.
 
* * *
Я пуста, как после спектакля вешалка,
где висит одиноко пальто гардеробщика.
В непосильное дело не стану вмешиваться,
наварю-ка я лучше румяного борщика.
Бурачков накуплю, зеленушки взлохмаченной,
плащ накину, и в лавку, и жить стану проще.
На колесиках сумка, покупка оплачена,
и сама повариха я, сама гардеробщик.
2015
 
* * *
Она писала стихи о смерти,
не веря ей ни на грош.
А та перед ней лежала в конверте
с печатью сургучной НЕ ТРОЖЬ!

Она писала стихи о доме
под шиферным колпаком,
не видя, что дом еле дышит в коме,
что двери его под замком.

Конверт лежит на столе, не тронут,
не раскрошился сургуч,
кусты у порога  в предзимье тонут,
в замке задержался ключ.
2015
 
* * *
Проковыляла свой путь по ухабам.
Уподобляясь не дерзким, не храбрым,
я выбирала не гору, а холм,
полумолчание с полустихом,
не замечая окрестность и местность.

Угол с окном, тишина и безвестность
сами решили, меня не спросили,
дескать, не надо лишних усилий,
будто бы мне все равно, все одно,
угол какой и какое окно.

Знал ли отец, что заласканной дочери 
разницы нет,  похвалы или сплетни,
поскольку в последней очереди
она оказалась последней. 
2015