Меж двух пожаров

(художник Ю. Васильков, в оформлении использована картина М. Яхилевича) – Москва, "Время", 2010, 480 стр.

 
* * *
Ты прошел этот срок
по канатам дорог
меж Бутыркой и Колымой.
Цепи дорог,
цепи дорог
связали тебя со мной.

Цепи надежные –
восемь лет.
Цепи, которых прочнее нет:
я –  здесь, а ты – там.
Вот он ответ
на восемь лет, 
вот он ответ 
на восемь бед–
я здесь, а ты – там.

Цепи, связавшие нас с тобой,
в прах разлетелись,
вернулся чужой –
я – здесь, а ты – там.
Бежала бы следом,
да путь твой неведом –
я – здесь, а ты – там...
1961
 
* * *
Прошу вас, дети, будьте непослушны!
Пока не поздно, будьте непослушны.
Непослушанья, дерзости запас
Расходуйте скорее, не скупясь.
Неосторожны будьте и храбры
И нарушайте правила игры.
Пусть, выросшие, мы твердим урок,
Знать правила должны мы назубок.
Очерчен строго жестких правил круг.
И в том кругу и недруг наш и друг.
Тому, кто выйдет за пределы круга,
Придется в этой жизни ох как круто.
По правилам молчим и говорим,
По правилам святым огнем горим.
И в драку с другом лезем мы послушно.
Ей-богу, дети, слушаться не нужно.
1964
 
* * *
Моя страна моих друзей крадет.
И что ей за корысть в моем сиротстве?
Того она согнет, того сошлет,
Тому отвалит от своих щедрот –
Пусть бьется в верноподданном юродстве.

Ограбила меня моя страна.
Чем больше я могу, тем меньше смею.
Как в юности, душа обнажена.
Как в старости, душа обожжена.
Кричать бы впору мне, а я немею.
1968
 
* * *


Он независим – вольная душа.
От домогательств скучного рассудка
Плывет на утлом судне не спеша:
Прямые плечи, кожаная куртка.
Как в нем сжились и шляхтич, и мужик –
Он отрешенно всходит на подмостки,
И возникает не лицо, а лик,
И тогу вижу я, а не обноски.
Звучит его чуть выспренняя речь –
Стихи, стихи – о, суета, изыди!
Но тога падает с упрямых плеч,
И в синем тренировочном прикиде
Ко мне заглядывает помолчать,
А если и сказать, то полуслово,
С которого поймем один другого,
Не надо спрашивать,  не надо отвечать –
Не надо б ы л о... Где они подмостки,
Как доски в той избе карельской жестки,
И сколько лет ни лика, ни лица,
Ни полмолчания, ни полсловца...
1972. 2000
 
* * *


И снова с тобою мы слушаем Баха,
Ах, друг мой нечаянный, певчая птаха.
В напевах твоих вертухаи да шмоны.
Так что же ты замер, как мальчик влюбленный?
Звенит клавесин и тоскует виола –
Что слышишь ты в них, летописец веселый?
Пастуший рожок и невинная грусть…
Все песни твои знаем мы наизусть.
Трубят в твоих песнях другие рога –
Луга оцепленные, злые снега,
Свистит в твоих песнях пурга Колымы…
Гармонию вечную слушаем мы
И плачем – вне времени, судеб и стран,
И ты не от спирта – от музыки пьян,
И мука восторга – блаженная мука,
И горькая память всесилием звука,
Всевластьем прекрасного укрощена.
Немая гитара стоит у окна.
1974
 
Строевая
Голубые снегири,
Красные мундирчики –
По зиме поводыри,
По сугробам дырчатым.

Давит плечи мне мундир,
Наглухо застегнутый.
Непреклонен командир,
Битвами не согнутый.

Я в строю чеканю шаг –
Пусть пока на месте.
Мне ль судить, кто будет враг,
Служба – дело чести..

Нам летать нельзя в строю –
Попадем на мушку.
Без приказа лишь  пою,
Да и то в подушку.
1976 
 
* * *
Ах, сизый, ах, шея зеленая,
Зачем ты ко мне на балкон?
Ты воля, в мой дом оброненная,
Где жить тебе, друг, не резон.

Здесь, братец, не сытно, не топлено,
Ступни мои вбиты в порог,
А крыльев за жизнь не накоплено,
Чтоб в щель, чтобы ввысь, чтобы в срок.

Неужто, и вправду, все выдуло
И ветер гудит по углам?
Ах, сизый, ах, сирый, все выдумки,
Поделим наш корм пополам.

С рассыпчатым ломтем не голодно,
А холод – еще не беда.
Впущу тебя в комнату, голого,
Авось переждем холода.

Пусть небо известкою ровною
Покрыл невидимка-маляр,
Звенит под застывшею кровлею
Веселый и жадный комар.

И синяя щель обозначена.
За небом с тревогой слежу.
Прощаемся, сизый мой, начерно,
Вот-вот, и совсем провожу…
1977
 
Востряковское кладбище
Востряково.  На кладбище тесном
По соседству с крестом могендовид.
Помирились ли в царстве небесном,
В опрокинутом душном гнездовье?

Все сравнялись под глиной раскисшей,
Или сводят по-прежнему счеты?
Под тяжелою общею крышей
Ни поблажки, ни щели, ни льготы,

Поклонюсь я торжественным плитам,
Где огонь оборудован вечный,
Кто там есть – под броней, под гранитом,
Под звездою пятиконечной?

Что же с ней, путеводной, светлее,
Чем с другою – шестилучевою?
Пирамиды и мавзолеи,
Крест и камень над общей судьбою.

Я хожу, невзначай примеряюсь,
К той тропе, что меня не минует.
Только в этой тиши примиряюсь
С тем, что так безнадежно волнует.
1977 
 
Бывшая
Глянцевые легкие гондолы
Реют над старинным шифоньером.
Сверху вниз глядят на шкаф тяжелый
Барышня с красавцем-гондольером.

Из гондолы под не нашим ветром
Смотрят сверху вниз на шкаф разбитый…
Разве десяти квадратным метрам
Уместить все то, что пережито?

Что уплыло с той гондолой дальней?
В  солнечной прадедовской квартире
Над просторной детской и над спальней
Песни комсомольские в эфире…

С грозными соседками не споря,
По утрам конфорку караулит,
Варит ежедневный свой цикорий
В медной истончившейся кастрюле.

В комнату опасливо ныряет,
А когда уйдут кто помоложе,
Задыхаясь, пол на кухне драит,
Машет редким веничком в прихожей.

И одна, оцепенев надолго,
В эркер мутный смотрит, не мигая…
Белых лебедей плывут гондолы,
Вдоль пруда колясок детских стая.
1979
 
На реке
Она сидела, щеку подперев.
Сухими, опустевшими глазами
Глядела в спину нам. И шли мы, присмирев,
Дыханье затаив, как в божьем храме.

Ее беда была так велика,
Что даже листья голос понижали.
В раскаянье не двигалась река,
Притихла от смущенья и печали.

Когда заезжий проходил рыбак
С еще живою бьющейся добычей,
Казалось нам, что повстречался враг,
Принявший столь обычное обличье.

Неясная вина слепила нас,
Не подпуская к будничным утехам...
Девчушка пухлая за бабочкой гналась,
Сачком играя, заливаясь смехом.
1978 
 
* * *
Вижу, как легли на лица тени
От дождей, которым нет конца,
Как разбухли три косых ступени
Моего июльского крыльца.

Зонт подставив под орехи града,
На шоссе угрюмое бегу.
В то, что никого встречать не надо,
Все еще поверить не могу.
1979
 
* * *
Вчера ты посвятил мне день –
День расточительного снега.
Тянулся к нам через плетень
Ветвисторогий куст-олень,
Свидетель твоего побега
От ненадежной белизны
В преддверье кутерьмы апрельской,
Когда посулы неверны
И жест навстречу, слишком резкий.

Поспешно скрылся ты из глаз,
Вдогонку тихий куст качался,
Ты не видал, как день погас,
Какою щедростью венчался.

Слоился, истончался свет,
Сиренью вдруг пахнуло ранней,
И солнца алый длинный след
Так бережно, небольно ранил.
1980 
 
* * *


Горькие душные запахи.
Дятел–старатель стучит.
Чем после нынешней засухи
Будет зимою он сыт?

Белка худая, дотошная,
Ищет заветный орех.
Мается зря, суматошная, –
Ни одного, как на грех.

Что ж, на Всевышнего сетовать,
На обнищание крон?. 
Вынесу хлебушка серого,
Птиц созову на балкон.

Прав мой сосед разговорчивый:
Мы перед ними в долгу.
Птиц и зверей надо потчевать,
Что же еще я могу?
1981
 
Из июньских набросков
Огромная цирюльня парка.
День разлохматился зеленый.
Маэстро Дождь промыл все кроны,
У Ветра летняя запарка,
Стрижет, метет, а Солнце сушит
Все сотни, тысячи причесок…

Куст облетевший не нарушит 
С натуры сделанный набросок:
Сирени уцелела прядь,
И Ветру жаль ее прибрать.                                  
 1983
 
Воскресенье в зоне отдыха
Мальчик бегал по траве весенней,
Самой простодушной, самой смелой.
А вокруг гуляло воскресенье,
Воскресенье пило и гремело.

С аппетитом свежий май вкушало,
Било оглушительно баклуши.
Воскресение не воскрешало,
Только лезло и в глаза и в уши.
Звон и хохот, бульканье и пенье
На еще не тронутой поляне.
Ящиков транзисторных сипенье
Об Иране и Афганистане
Прорывается сквозь шлягер сытый,
Тонет в бесшабашности воскресной…
Сколько  з д е с ь бутылок перебито,
Сколько  т а м людей – кому известно?
Мальчуган за ежиком крадется,
Ликованья взрослых сторонится –
Что еще увидеть доведется?
Спрятаться покамест, схорониться!
Ничего не знать об этом лесе,
Вздрагивать и замирать счастливо…
Как трава поспешно кверху лезет!
Час косьбы подходит торопливо.
1884
 
* * *
Ни  просветления, ни забытья.
Помнишь, — цвела над оврагом скамья
Ультрамарином – и влажный дымок
Прели и тлена стелился у ног,
И восходил холодок неспеша
Кверху, туда, где дремала душа.

Вот и теперь пробирает озноб.
Ладно, не хмурь свой забывчивый лоб –
Скользкою кромкой ползем кое-как,
Лезем на холм, дышит в спину овраг,
А над оврагом  скамья, березняк
И государства заносчивый флаг.
1984
 
Переводя с норвежского


От мыслей мудрого норвежца
Я и сама слегка умней.
Над ними я корплю, невежда,
Два месяца ночей и дней.
В сонетах рифмы порастратив,
Мундир бы скинуть – и в халате
Стихом побаловаться белым.
Не утруждаясь, между делом...

Ан нет... Не стих, а я сама 
В отдохновении ума
Вдруг в белизне сплошной очнулась.
Твердь размягчилась, покачнулась,
Стряхнув снега. Они кругом:
На тротуаре за окном
И на могиле у поэта
Норвежского – нас единят
И возраст наш, и строчек ряд,
Мной передуманных стократ
На языке, ему чужом.
Мы чувства мертвых бережем,
И я, и ты, мой друг неюный,
Достался нам дымок от шхуны,
В которой плавал тот поэт,
И юной вишни снежный цвет
На Скандинавских берегах,
И прах ее в живых строках...

А мы с тобой съезжаем с горки,
Отыскивая рифм четверки,
Чтоб фьордов свет, полозьев след
Замкнуть в скупой, как жизнь, сонет.
1985
 
Холодно
Я озябла... В людях заблудилась.
Кто пригреет чуть, тот и хорош.
Утро, как на свадьбу, нарядилось
В накрахмаленное платье-клеш.

Чьи-то лица в белизне сверкают.
Может, те, чей свет давно угас.
Ободряют или попрекают?
Слышу голоса –- не вижу глаз.

Что теперь о нас, живущих, помнят
Те, кто в снегопаде растворен?
В дом вхожу – как много в доме комнат –
По зиме несущийся вагон

Изнутри согрет и заколдован
Сотней лиц, а впереди  тупик.
Нет юнца и старца нет седого,
Все равны, едины в этот миг.

У окон, под перекличкой звездной,
Вместе мы потягиваем чай.
Улыбнемся же, пока не поздно
Глянуть друг на друга невзначай.                                         
1988 
 
* * *
Пурга балтийская метет
С крутым неистовством свободы.
Бесчинствует, вздымая воды,
Обрушивая небосвод.

Ах, мой кураж пятиалтынный –
Монету бросить в автомат
И прокричать сто раз подряд
Ненужные советы сыну...

Сквозь мстительный метельный бред
Бегу, держась за свой берет,
Навстречу сгорбленному люду –
Тихонько всяк себе бредет,
И хочется поверить чуду –
Палачества мажорный ход
Избыт, и я его забуду...

А накипь белая все хлещет
И пенится по мостовой.
Бывалый сверстник мой трепещет,
Запорошенный, чуть живой...
1988 
 
Портрет
Мама в шляпе зеленой,
В неровных квадратах шали
Явилась мне, ослепленной,
В тихом музейном зале.

Не страшно ей, не тоскливо
Так далеко от дома?
Гляжу на портрет ревниво,
Будто с ним незнакома.

Помню, на плечи маме
Отец эту шаль накинул,
Вооружился кистями,
Брови упрямо сдвинул…

Так бы здесь и стояла,
К прошлому молча взывая.
Как добрести до вокзала,
Их от себя отрывая?
Ташкент, 1988 
 
* * *


Ведут пристрастный счет
Стихи, а не часы.
Сутулый счетовод
Глядит на ртуть росы,
На куст приблудный
                                 за окном конторы,
Куда крадутся строчки, 
                                 точно воры…
Но время счет ведет
Все жестче, все надменней.
Стул скрипнул. Суд идет –
Секущий суд мгновений.
Помилованья нет.
                             Не будет никогда.
Забвенье – не беда. 
                             Признанье – не беда.
Овации, цветы… Он кланяется хмуро,
А почва ускользает из-под ног.
Себя приговорив
                             к российской хляби бурой,
Не устоял, и в злую почву лег.
1995
 
* * *
На построенье застыла рота.
Взгляды недвижны, прижаты штыки.
Лица безличны – что первый, что сотый –
Это те самые старики, 
Что в пиджачках по улице каменной
Молча бредут – то ль вперед, то ли вспять.
Схватит и выплюнет их телекамера –
Некому ни различить, ни узнать.
1995
 
Тель-Авив – Алматы и обратно
Жизнь проморгав в неласковой столице,
Где в стужу не сумела закалиться,
Я безуспешно закаляюсь в зной,
И вдруг перелетаю в зной иной,
В сухую охру сонного аула
Под иероглифами саксаула
И с превосходством заграничных прав –
В Караганду и снова в Кокчетав.

Арыки – синий кантик Алматы,
Алма-Аты, как говорили ране,
Представьте непомерность расстояний
От яви до навязчивой мечты
О дворике меж глинобитных стен,
Куда  не долетает  вой сирен...
На две семьи конурка. Теснота,
Да нет обид. Капусты два листа,
Лучок вареный, с патокой краюшка,
Но за окном не пушка, а пичужка,
Акынов, правда, больше, чем пичужек,
Им войско толмачей прилежно служит –
Голодных соплеменников моих,
Уныло бредни загонявших в стих,
Мечтавших о вожде певцов Джамбуле,
Дремавшем в нашем дворике на стуле,
Пока стервятники-секретари
Его коня делили до зари,
Для патриарха добывали впрок
Шестнадцать пар сафьяновых сапог.

И вот командированной акыншей
Рвусь из-под новой предвоенной крыши
Туда, где детства я не узнаю,
Где больше нет хибарки на краю
Красноармейской улицы снесенной,
Где грезил старец, к власти прислоненный,
Где я не сплю в гостиничной постели,
В роскошестве двуспального убора...
Как быстро пролетели две недели,
Над прошлым просвистели слишком скоро.
Крылатый, чудом спасшийся платан
Один о чем-то давнем лопотал...
 
О чем же?.. Но пора на самолет.
Аэропорт. Народ штурмует вход.
Посадки нет на Тель-Авивский боинг.
Охранник дюжий дверь прикрыл собою.
( А в сорок первом, прихватив подушки,
Мы так же брали приступом теплушки).
Дождь принялся хлестать в четыре ночи,
Чтоб остудить горячий лоб толпы,
Остерегает, образумить хочет, 
Но погасить не может детский пыл
Тех, кто таможне доверяет жизни,
Чтоб на восток перенестись неближний.
Вы удивитесь, а причем здесь дождь,
Коль речь идет об аэровокзале.
Но уголка под крышей не найдешь,
Эвакуантов горстками впускали.
Толпа роптала, размокал багаж –
Веревкой схваченная мешковина...

Рассвет. На борт восходит экипаж,
И подан трап... Израиль, Палестина.
Прощанье. Взлет. Отчаянье. Исход.
Две тыщи первый бесноватый год.
2002 
 
* * *
Здесь музыка лесов
Не достигает слуха,
Ни ласточек, ни сов,
Песок сочится глухо,
Но утро-повитуха
Увещевает сухо,
Склонившись надо мной
И окна открывая:
"Кричи, не бойся, вой,
Ты можешь, ты живая",
И утру  вторит полдень –
На что, казалось, годен? –
Но лучиком-смычком
Задел случайно струны, 
Подарок мне подсунул,
Протиснувшись бочком. 
Еще вот-вот, и смех
В окно, играя, впустит -
Не камешек – орех,
Смешной орешек грусти.
2002 
 
Золотая маска
Он приз получает.
Ему девяносто.
Как палуба, сцена плывет и качает.
Склонясь с высоты гренадерского роста,
Сильфида парадную "Маску" вручает.
Но руки трясутся и маски трясутся –
Зачем лобызают его эти трое,
Кричат в микрофон?.. 
                                  Мимо слуха несутся
Чрезмерные речи о нем, о герое,
Давно позабывшем подмостки, софиты
И реплики юной партнерши покойной.
Прочесть бы сейчас монолог знаменитый,
Куда там?.. Сойти по ступенькам достойно:
– Спасибо. Я счастлив. Не надо банкета.
Домой проводите. Такси поскорее!..–
И вот уже маска на стену воздета,
Где фотографии над батареей,
Где кадры из фильмов, премьеры, гастроли –
Красавец-колхозник, пилот белозубый,
Арбенин и Чацкий – все сыграны роли,
Но маски над креслом привычны и любы,
Озябшее тело они согревают,
И бывшая слава в сознании дремлет,
И в тонкий висок бьется память живая
Ростком нитевидным в туманном апреле.
2002 
 
* * *
Ты посмотри, в каких усильях будущее
Пытается прорваться сквозь торосы
Сегодняшнего – тонет, как Титаник –
Дрейфуют шлюпки,  мечутся матросы –
Но сколько этот Голливуд протянет,
Какие нам понадобятся траты
На иллюзорный мир, когда иллюзий 
Цена все убывает, и пираты,
Объединившись в безымянном шлюзе,
Весь плавающий мир и весь пернатый
Гуртом загнали в тонущий ковчег –
И оттолкнули в двадцать первый век.
2002 
 
Через двадцать лет
Улыбнулся. Взъерошил мне волосы,
Как тогда. Двадцать лет будто не было –
В заповеданной нашей волости,
В черном Питере Достоевского

Ты и сам – и Рогожин, и Мышкин,
Я боялась движения резкого,
Я боялась рогожинских вспышек.
Я боялась неосторожного
И небрежного полувопроса,
И похмельного, бестревожного
Глаз насмешливых синего плеса.

Улыбнулся, мне душу взъерошил,
И вперед – на великое действо.
Что тебе, мой князь, мой Рогожин
До Настасьи твоей иудейской?
2002
 
Улица Иешаяху *


Я живу на улице 
Имени пророка.
День и ночь он, умница,
Дремлет у порога,
Я живу на улице
Не судьбы, а рока.

Я один из овнов, 
Всесожженьем нашим
Бог пресыщен, словно
Я овсяной кашей.
Светлое пророчество
Веет над подъездом,
Что же дух мой корчится,
Будто пахнет бездной.
Я не вижу волка
Рядышком с ягненком,
Тычу зря иголкой,
Рвется там, где тонко.
2002 
_________ 
 *В библейской транскрипции " Исайя"
 
* * *
Подножки тридцатых, усатых,
И вдовий с колоннами дом…
Панамка, кофтенка в заплатах.
Горбушку крошу для пернатых
Под маминым чутким крылом.

Июль… Зоопарк ежедневный,
Лишь выйти из круглых ворот.
Там в клетке сова, как на троне,
В тележках кружат королевны,
Звенят колокольцами пони,
И маленький принц меня ждет.

В каморке сырой, закопченной,
Отец – самый добрый король.
Клубок распускается черный,
Но, может, и помнить зазорно,
Как, послевоенная голь, –
Зубрили мы в классах бесполых
Нехитрую азбуку лжи.
Забудь об уроках, о школах,
О драках, подначках, уколах,
А все ж узелок завяжи…
2002
 
Иван да Марья
Иван, посиневший от горя,
Изменщица желтая Марья...
В Российской бессолнечной хмари,
Бездомным и временным вторя,
Я каждый росток отличала,
И он отвечал мне доверьем.
И вот добралась до причала,
Бугенвиллéи у двери
Цветут с похвальным терпеньем,
Карабкаются по  ступеням,
Сказала бы я – на крылечко,
Где Марья бранилась с Иваном...

Крылечко осталось за речкой,
За теле-метельным экраном.
2003
 
* * *
Земля, откуда пока не изгнаны,
Где жизнь, как в дырявом кармане грош,
Земля, куда, говорят, мы призваны,
К чему и надолго ли, не разберешь,
Где звуки торжественные утеряны
Для  нас – недоучек, для новичков,
Где счет на минуты, столетья не меряны,
Где сплошь декорации, а не кров,
Где в завтрашнем дне  лишь верблюды уверены,
Где ты поберегся – и был таков...
Каков и куда? Все глубже и глубже
Норку тараню – старательный крот.
А в ней фиолетовый куст растет
Под зимним дождем без единой лужи... 
2003 
 
В палисаднике
Может, от неприютности,
                      может быть, с непривычки
Полюбила я, как родного,
                                     тощей земли клочок.
Вон, как за жизнь цепляются
                   бедолаги-плюща косички,
Скорей расплетайтесь, милые,
                   а коль приуныли - молчок.
Здесь баловница-землица. 
              Копнешь – и уткнешься в камень.
Как ухищряются корни
                      смягчить неуступчивый нрав?         
Подумать,  гранат срываю 
                             собственными   руками,
Упавший  фонарик лимона
                       загорается среди трав.
Горькую кожуру покрошу и брошу в бутылку...
Вихрами плюща заслонившись,
                                    сядем с гостями за стол
И распечатаем вместе от Господа Бога посылку –
Пляшущий палисадник 
                                      и на опохмелку – рассол.
2003 
 
Грешна

1

Как просто нам дается грех,
Как трудно покаянье!
Оглянешься – и сеть прорех
Мелькнет на гладкой ткани.
Стараюсь вспомнить каждый шаг,
Размотана катушка.
Но нитку не поймать никак,
Чтоб вдеть в слепое ушко.
  
2

Потому-то, наверно, бессонницей маюсь,
Что во сне просыпается совесть,
Колобродит, бесчинствует... Я поднимаюсь,
Разлепляю глаза, чтоб незваную в слове
Запереть, но она, бестелесная, тает,
Забивается молча за толстые шторы.
Вроде, сплю... Тут как тут она. Память листает.
За тяжелыми шторами шепот и шорох.
2003
 
* * *
Уходящие уходят навсегда,
А входящий входит на мгновенье.
Не боится Страшного Суда
Времени расчетливое рвенье.
На кого охотится метла,
Сжатая Рукой беспрекословной,
Нам ли знать, когда под ней мы, словно
Мелкий сор, сметенный со стола.
Где убежище, где те окопы,
Чтобы нам входящего сберечь,
Где та нерастопленная печь,
Чтобы нам не полыхать всем скопом?
Как ребенком верила во встречи
В первую недетскую войну,
Так не буду Времени перечить –
Просто уши пальцами заткну...
2003
 
* * *
Остаться негде, вернуться некуда.
Не отыскать утонувшего невода,
Заброшенного в ожиданье улова,
Самой не ясно, какого.

Горе-рыбачка! Мерцает на скатерти
Мелочь, подобранная на паперти
Словесности русскоязычной,
Корка соленая, стопка "Столичной",
Обжегшая в той неизжитой столице,
Где ни поститься, ни веселиться –
Не с кем и не с чего. Тонут лица
И выплывают из темноты
Там, где навстречу им тонешь ты. 
 2003 
 
Январь в Маале Адумим
А в Маале ветер алее.
Крапленый негаснущей рябью деревьев,
Просит воды, лихорадкой болеет,
Пес ему вторит у запертой двери.

Воют, скулят нестройным дуэтом,
Плачут – и сжалилось небо над ними,
Обрушилось тысячепалым кастетом,
Вспыхнуло выхлопами резными.

Спрятался ветер за горные спины,
Пес замолчал и в кресло забился.
С черным асфальтом шепчутся шины,
Камень лоснится, ливнем облизан. 

Августом детства пахнула  прохлада.
Как на крыльце,  пес поет на балконе.
Над крышами выгнула спину наяда
В легком своем, полосатом хитоне.
2003 
 
Живет моя отрада
Она весь день в терпенье одиноком –
Рыжеволосая печальная красотка.
Живет не то чтоб в терему высоком,
Зато забор вокруг на славу соткан,
Не выпускает бедную собаку 
Не только в горы– к мусорному баку.

За овцами носиться бы по склонам
Между полынью и чертополохом,
А не дремать в загоне запыленном,
Вбирая воздух города по крохам.
Как льнет к любой протянутой руке!
На волю бы – пускай на поводке!

Я мимо прохожу: "Подруга, здравствуй!"
Спешит навстречу, морду тычет в щели.
Такая ласка и такое братство –
Хоть выкради красотку в самом деле.
Взобравшись на хромой велосипед,
Как горестно она скулит мне вслед!
2003 
 
* * *
Младенец лежит под деревом,
Под годовалым гранатом.
Мне эта встреча доверена –
Ребенка с цветком несмятым,
С первой в жизни весною,
С марлевой легкой простынкой,
С потешкою расписною,
С ныряющей в облако тыквой.
Лежит грудничок бессловесный –
Над ним, над коляской вечерней
Весь хоровод  небесный,
Все облачные харчевни.
От уходящего зноя
Тянется краткая ласка.
Смиряет дневное, земное,
В гляделки играет с коляской.
2004
 
Утро в Переделкино
Включила люстру спозаранку.
Надела блузку наизнанку
(Что обнаружила потом) –
И в парк тишком сквозь темный дом.

Уткнулась в марево парное,
В  молочную подкладку зноя,
Проспавшись, сам придет вот-вот,
И  ливнем мне в лицо плеснет.

Два колпачка – две земляники,
Две перехожие калики,
Краснеют в зелени кустов,
Кивают мне из детских снов.

Для пленницы другого лета
Здесь все навыворот надето,
Здесь августовская жара
Не по-израильски мокра.

Но мне навстречу по аллейке
Шажками мелкими к скамейке,
Стряхнув последки забытья,
Идет-бредет другая я.
2004 
 
* * *
Лесок в окне - зеленая заплата
На платье, прохудившемся когда-то,
Мне сшитом в детстве из льняных лоскутьев…
Но мой язык соскучившийся скуден,
Как деревце ленивое граната,
Надумавшее вдруг на третий год
Краснеть и зеленеть, да вяжет рот.
О чем я? Как сравнить густой настой
Июньской зелени зелено-голубой
С тем морсом розовым, в бутылке разведенном,
Клен неуемный с тем рододендроном,
Что чувствовать спешит, покуда жив,
И жить торопится, скупой воды испив.
2004 
 
* * *
За мутным стеклом долговязые ели,
Стена берез  – на десяток дней.
И снова – на месяцы или недели
Кладка отвесная из камней.
В небо или с небес дорога –
Дело не моего ума.
Лишь не беспамятно, не безного,
Куда повелят, добралась бы сама.
2004 
 
Не пишется

1

В расплавленное олово,
Иль головой с моста –
Все лучше слова голого
На паперти листа.
В тряпье из рифм корячится
И молча клянчит смысла.
С ног валится раздатчица,
И варево прокисло.
 
2  

Как стекло судьбы протрешь,
Обретений ни на грош.
Как напялишь окуляры,
Влезешь в свой письмовник старый,
В свой рифмовник – тары-бары –
И отвалишься, замрешь –
Черной зелени амбары,
Подорожник, а не рожь.
2001, 2004
 
* * *


Между Сашей и мною трава и ограда.
Он снаружи, а я – внутри.
Саше осталось... Лучше не надо,
Лучше не говори!

Он улыбается мне сквозь штакетник:
– Доброе утро! Шалом!
Саша, бродяга, поэт, безбилетник,
Что ж Вы не входите в дом?

Что за привычка – через ограду?
В щель забиваться, в стену глядеть...
Голос просторный... С тобою нет сладу,
В небо ли, в землю – куда тебя деть?
5 февраля 2004 
 
В очереди
Ветер с гор – господин пунктуальный –
Ровно в шесть отмечает прилет –
Поучился бы столоначальник –
Не спеша свою пиццу клюет.
Ветер, свистнув, уходит задами,   
Остаются сынки-сквозняки.
В раздраженном конторском бедламе
Скоро кончатся номерки.
Ты и сам – только цифра немая,
И чиновник смахнул тебя в стол.
Исчезаем, детей оставляя
Ветру сумерек на произвол,
Ветру-ворону или чинуше,
Тле бумажной… Как повезет.
Боже правый, спаси наши души
От начальников всех пород.
2004 
 
Собаки в Хоф-Дор
На гребень волнореза
Выпархивают резво
Две черные,
Две рыжие собаки
И, спрятавшись за гребнем,
За неподвижным щебнем
Бледнеют, пропадают,
Как водяные знаки.

И солнце с ними смылось –
Куда – скажи на милость –
Там волны,
Утонуть там не вопрос…
Где плещутся
Две черные,
Две рыжие собаки?
В какие воды гребень
Их с наших глаз унес?

Гляжу – идут по пляжу –
Одежки стали глаже –
И весь квартет искрится
В песке  береговом, 
От солнца перепала 
Сияния частица,
Когда играли вместе, 
Нырнув за волнолом.
2004
 
Обратная перспектива
Что видят горы, глядя на меня
И на тебя, на бугорки-домишки?
Вбирают ли в себя причуды дня
И взгляды окон – пятнышки и вспышки?
Что видят горы? Нашей кутерьмы
Хранят, быть может, черепки и клочья?     
А, может, по ночам им снимся мы,
И что-то нам, глухим, они пророчат? 
2005
 
Стихи с цитатами


1
  
Были и ко мне обращены
Грустные негромкие стихи.
Что осталось мне от той весны,
Что среди житейской шелухи
Стариться, забыться не дает,
Отчего кладбищенская  птица
Не смолкая, над тобой поет,
Тридцать лет нам не дает проститься?..

2

Голос чужой в телефонной трубке
Твоими стихами меня разбудил.
На твой уходящий, надтреснутый, хрупкий
Голос уверенный не походил.
Но вновь расточительным голосом счастья
Откликнулось утро, плеснула волна.
И медлил мир распадаться на части, 
Где мне – голоса, а тебе – тишина.
2005
 
 
* * *
Пахнет картошкой жареной,
Финиками, айвой.
Пахнет с рожденья дареной
Тучею грозовой.
Жизнь моя затянулась.
Что мне еще сулит?
Утром, как в детстве, проснулась,
Совсем ничего не болит.

Кажется, все уже было –
И эта строчка была,
И утро в глаза так же било,
Текла по стволу смола,
Золотая, как эта картошка,
Что на плите скворчит…
Но помнишь, в лесу сторожка
И наш по слогам иврит?..

Бредут сугробов отары.
Петляет стадо олив.
Ты не такой еще старый,
Мир мой, ты еще жив.      
2006
 
* * *
Я вспоминаю жизнь свою  и жизнь чужую.
На память – стершийся костыль – 
                                       я опираюсь.
Охранник-странник, тени весен сторожу я,
И тени зим в ладони теплой собираю. 

Но я опять в крутых объятьях лета,
Придет ли осень, и гадать не смею,
Но кличут тени, шелестит газета,
И бормочу о прошлом вместе с нею.   
2006
 
Вернисаж


Где укрылся, где прячешься ты на своем вернисаже?
Потерялся в толпе, равнодушно тобой восхищенной.
Кто-то речь говорит, с каждым словом мертвее и глаже.
И фуршет – лучше нет – сладкий торт и огурчик соленый.

Прикрываю – последняя – двери безлюдного зала.
Тень твоя еще там, не спешит удалиться со всеми.
Вот и я ухожу до утра, до другого начала,
Когда молча взойдет в легких красках ожившее время.                                                                          
2006
 
* * *
Глицинии, скромны, как никогда,
Прикрылись пятипалым виноградом.
Цветы, морская кроткая вода,
Вскипевшая  от судорог – все рядом.

И первые слова, и первая строка
Все хочет жить, все хочет сохраниться.
Как прихотливо вьются облака,
Рисуют бледные, родные лица.

И каждый голубеющий сорняк,
И придорожный камень пыльно-серый –
Все ловит в небе ободренья знак,
Как я сегодня – с безнадежной верой.
2006
 
Прощание
Ваш поезд оторвался от вокзала,
И места нет ни вздоху, ни упреку.
Как мало память мне о вас сказала,
Но я уже от вас неподалеку.

Наш век отколесил, расставшись с вами –
Такими прошлыми и молодыми. 
Неузнаваемыми легкими руками
Обнять бы вас, свое напомнить имя.

Как липнет сквер ко мне в предвестье мая,
Как память зимняя взыскует пищи,
По Верхней Масловке бредет, хромая,
У темных тупиков подсказки ищет.

Но лиц не видит, только плечи, спины.
Во времени чужом мы инородцы. 
Летит наш паровозик нафталинный,
По  рельсам поролоновым несется. 
2006 
 
Переделкино, 2007

1

Ладони розовые елей голубых
Прильнули к липам и не лезут в стих.
Березы крапчатые в небо рвутся,
А пальмы иностранками зовутся,
Как я, надевшая седой парик
И сросшаяся с ним, со стопкой книг,
Где силилась другою оказаться,
А та же все – что семьдесят, что двадцать –
Среди берез – немолчных богомолок,
Лохматых пальм и старящихся елок
И среди вас, исчезнувших давно
Там, где неведомо, там, где темно.

2

В доме творчества 

То ли отклеиваются обои,
то ли мыши резвятся,
то ли с самою собою
никак не могу развязаться.

Где-то кого-то зовут к телефону,
где-то шуршит страница,
ясень-подросток склоняет крону,
завтра он мне приснится.

Глядит на меня и листвой моргает,
тихий, ни в чем  не перечит.
Кто-то поет: «Прощай, дорогая»
на вечном моем наречье.

Сосна  что-то шепчет косноязычно,
серчает или винится?
А где-то, в жизни полупривычной,
ждет меня птица-синица.

Навстречу мне кинется, затрепещет,
дескать, и ты воротилась...
Пора в чемодан заталкивать вещи,
вроде со всеми простилась...

То ли в комнате шарит урка,
то ли копают грядку,
то ль осыпается штукатурка,
то ли пора на посадку...
 
 
* * *
За семнадцать лет я не поняла,
Почему метель, как метла, мела,
Почему она среди бела дня
Дом продула настежь, вымела меня.

И метель бела и жара бела,
За семнадцать лет я не обрела
Под ногами тверди и над головой,
Снег песком прикинулся, а песок – травой.

Разве вызов вьюги я не приняла?
Белую перчатку сходу подняла.
Только поединок проиграла ей,
Вновь она резвится, белого белей. 

Правда, что за разница снег или песок,
Не напрасно  я не жалела ног,
На горé нашла уголок стола,
И тетрадка школьная, как зима, бела.
2007
 
Меж двух пожаров


Я убежала от жары,
Я прибежала в смрад пожара.
Москвы горячечной дары,
Как будто за измену кара.

Пылает пыль. Ныряю в зной.
Помилуйте – где юг, где север?
Здесь, словно в банке жестяной,
Зной заводной грохочет в гневе.

Скорее в ночь! Заснуть, стряхнуть
Удавку дня, удушье жалоб!..
Сквозь веки вьется рваный путь
Меж двух жаровен, двух пожаров.   
Май, 2007 
 
* * *
Конец не за горами,
Додремываю жизнь.
Твержу себе: «Держись
Последними дарами».
Поэт сказал: «Не спи»,
В бессоннице покорной
Я по квартире черной
Брожу, как на цепи.
Трехмесячная жизнь
Сопит в кроватке внука,
Не спит чешуйка лука,
В луче луны дрожит.
А что не за горами –
Не видно из-за гор.
Как не заметен сор
В ночной оконной раме.
2007
 
* * *
Сорок градусов. Нестынущий закат
Гаснет и уходит, зазывая
Лоскутки энергии – горят            
Фонари… Их мертвенная стая    
В пыльном воздухе всю ночь парит,
Занавеска плотная, сплошная –
Решето сквозное, а не щит.
Сквозь нее в полсотне верст от дома
Вижу я фонарь сторожевой,
Там патруль, с войной едва знакомый,  
Топчется, хоть сонный, но живой.
Для тревог покамест нет причины.
Душный свет сочится сквозь гардины,                       
Жаром ненависти дышит зной.
2007
 
* * *
В квартире пустой, 
Тишиной налитой,
Воспоминаний
Бродящий настой.
С давно развалившегося
Крыльца
Пытаюсь окликнуть
Мать и отца.
В комнате сплющенной,
Будто каюта,
Ищу приметы 
Былого приюта
Любви безответной,
Пропавшей бесследно,
Потопленной 
В сорокоградусной влаге,
В слякоти медной,
В запойном овраге. 
 
А чуждое лето,
Без гроз грозовое,
Где думать смешно
О любви и покое,
Цветет так пестро,
Так обманчиво тихо,
Что память – не память,
А лгунья, шутиха.
2007 
 
* * *
Современное одиночество –
Электронная почта пуста.
Не пытай экран, полуночница,
В своей норке ты глуше крота.        
Оторвись и выползи в сад –
Он безветренный и смиренный,
Что-то шепчет, как ты, невпопад,
Не в пример тебе, откровенный,
Расписною листвой оплетен,
Точно давний малеевский клен,
Над машинкой твоей склоненный
Всей своей любопытной кроной.
2007
 
* * *
Голое слово – не полое слово,
Пусть оно платья себе не нашло,
Не отыскало покрова и крова,
Не развернуло крыло.

Чему уподобить речь безыскусную?
Помню, о сыне молилась мать.
Ясную, ясную, грустную, грустную, 
Надо ли было мольбу наряжать?     

Как я люблю вас, царевны-метафоры,
Ваши тусовки, ваши балы!
Фенички ваши, клумбы и амфоры,           
Щедро-десертные ваши столы.

Все ж мне милей замарашки безвестные
Без кринолинов, кружев и фижм.
Речи прямые, слова неуместные
В зуде зазывном экранных афиш.
2007
 
* * *
Время не тороплю,
оно торопит меня –
мол, моему кораблю
плавать осталось пол-дня.                   
Но с капитанского мостика,
где я уже  не капитан,
а что-то вроде матросика,
который от моря пьян –
не вижу ни ям, ни пропастей
ни кровожадных акул.  
Только волна из-под лопастей,
только счастливый гул.
2008
 
* * *
Памяти Ю. Вронского

В мой город чужой, незнакомый до слез,
Не вернулась – приехала на побывку.
С кем аукаться – ветер какой вас унес,
И какого вдогонку налаживать сивку,
И с какого вокзала помчаться вослед,
И с какой полосы подниматься за вами –
Неужели нужны  двадцать жалящих лет,
Жарких зим, чтоб затерянными дворами
Пробираться туда, где ни вас, ни меня,
Где наш дом заслонился железной оградой,
От меня хладнокровно покой свой храня,
Где уже ничего, никого мне не надо.   
 2008  
 
* * *
Замешкались яблоки августа  и  от стыда покраснели.
В оранжево-желтый сентябрь выползли боровики.
Когда это было?.. В Москву
                                    лечу в черно-белом апреле,
в  родной неприветливый город,
                                               там дотошные старики,
отставшие от времени, жилье многолетнее сдавшие,
забиваются в электрички, боясь опоздать в концерт.
Все меньше их с каждым годом,  с каждым днем 
                                                все ленивей и старше я,
и только для них везу
                              со стихами тощий конверт                                                                        
2008 
 
* * *
Мои земляки
на помин легки,
да вот тяжелы на подъем.
Мои земляки
у Помин-реки
за неподъемным холмом.

Помин-река,
как земля, широка –
топи, овраги, леса.
Как далеки они, как близки…
Еще очертания лиц резки,
внятны еще голоса.

Слышу, как за Помин-рекой
кличут меня земляки:
– Время уняться, принять покой
и точку в конце строки.
2008 
 
* * *
Ф.                   

Воробьи умолкают сонные
в тишине, фонарями подсвеченной.
Только что день спрыгнул со склона,
 поменявшись местами с вечером.

По кирпичикам тротуара,
вдоль остывших автомобилей
лишь одна неуёмная пара
по улегшейся бродит пыли,
Под светящейся над горами
опрокинутой звездной корзиной
терпкость веток вбирает ноздрями,
разгибает недужные спины
между теплых кустов розмарина. 

Млечные нити тянутся
сверху вниз, к погашенным окнам.
Ничего с этим миром не станется,
если он так целительно соткан.
2008
 
* * *
«Не сравнивай – живущий несравним…»
Мандельштам        

Что милее – оркестр или тихое пенье –
дело вкуса, а я вспоминаю отца…
Что красивее –  листьев осенних кипенье,
иль нечаянный куст у крыльца, 
что загадочней – прихоти зимнего ветра,
иль безветренный кроткий апрель,
масляный холст в три метра,
или быстрая акварель,
что родней – подмосковные слитные кущи,
иль сумбурный Иерусалим?

Разве не сказано, что несравним живущий,
несравним, кто зван и любим.
2008
 
Перед субботой
Зной держит дома,
зной – держиморда,
зноя конвой
стоит над листвой.
Она-то, бедняжка, терпит
и не желает желтеть,
в зеленый приветливый терем
славки спешат залететь.
А мы с тобой носа не высунем
из каменного гнезда,
покуда в покрове  синем
проснувшись, не вспыхнет звезда. 
И снова холмом покатым
спешим туда, где нас ждут
затейливые салаты,
стойкий семейный уют,
где пес тянет добрую морду,
песню свою поет,
где  в окна участливо смотрит
прохладный распахнутый свод.
2008 
 
Поколение
Зачем угораздило нас родиться
в тридцатых расстрельных годах?
Как сохранила нам жизнь столица,
в кислые щи замешавшая страх?

Как сумели мы уцелеть,
как довелось не попасться в сеть 
в сороковых, пятидесятых, 
и прочих задушенных, смятых, распятых,
коричнево-красных годах,
как спохватились, как превратились
в стареющих перелетных птах?

Зачем угодили мы в новый век,
разом отторгнувший нас,
наш колченогий за временем бег,
наш глаукомный глаз,
зачем повторяем в коротких снах
крыльев последний взмах?
2008
 
День покаяния
В доме молельном утром осенним
молитву прочту за отца и мать.
В белом и длинном, будто на сцене,
пению буду, как люди, внимать.

Зачем нарядилась я в день покаяния,
если вся жизнь – покаянный день?
Может быть, белые одеяния
не запятнает грехов моих тень?

Катят безгрешные ангелята
по отдыхающим мостовым,
будто к пенькам осенним опята,
к велосипедам прильнули своим,

Им покуда каяться не в чем,
даром, что сломан велосипед,
но и за эту провинность под вечер
перцу задаст отпостившийся дед.

Чьими молитвами жизнь моя длится,
кто уберег эту хлипкую нить?
Буду молить, не умея молиться,
буду виниться, не буду винить. 
2008 
 
Новогоднее
Чуть розовеют фонари,
округлые, как луны. 
За тонкой стенкой – раз-два-три –
подросток мучит струны. 

Не спит мой музыкальный пес,
Равелю подвывает.
В окошке шарканье колес.
над книгой муж  зевает…

За дверью в небе светляки
молчат, и немы луны.
Вдоль улицы, как вдоль реки,
январь струится юный.  

В тишайшем запахе зимы,
неспешной, долгожданной,
забуду, что на грани мы,
что радоваться рано.

И, право же, на что роптать?
Прелюды, книжек груда –
не почитать, так полистать,
но в сотне верст отсюда…

Играй, солдатик – раз-два-три. 
Пусть непослушны звуки,
спокойно в нотный лист смотри –
в прелюдию  разлуки.
2009, 1 января 
 
* * *
– Хочу домой!
– Домой? Куда?
– На гору на кудыкину!
Как пыль, как пепел, как вода
запрятала следы она.
– На кой же ляд она нужна,
кого в потемках  сыщешь?
Сложи-ка лучше новый дом,
да с расстановкой, да с умом,
забудь про пепелище.
– Забыл, и дом завел я свой,
живу в нем с новою женой,
тепло, и вдоволь  пищи.
– Так что ж твердишь ты, как чумной,
«Хочу домой!  Хочу домой!»
Чего ты, братец, ищешь? 
2009 
 
Снова суббота
Оксане

Отмолились близнецы Господни,
гомоня,  идут из синагоги.
Звездный свод  без опозданья поднят
и светильник вывешен двурогий.
Расстаются белые сорочки,
исчезают с улицы прохладной.
Ждут их дома сыновья и дочки,
стол, накрытый скатертью нарядной.
Слышно пенье  вместо телефона, 
лишь одна патрульная машина
шарит вдоль по улицам бессонно
и напоминает ночью длинной,
что назавтра встретим на экране
чьи-то судьбы, каждую отдельно…
Как спокойно этой ночью ранней
мы толкуем суть главы недельной…
2009
 
* * *
 – Сгорели помойка, и мойка, и стройка.
 – И койка моя? – И  подушки, и койка,
 – И письменный стол, и рисунки, и книжки?
 – А как же? И стены, и крыша, и крышки
кастрюль, вмести с ними сгоревших в буфете,
и все макароны в бумажном пакете.
– А что же осталось?
– Осталась лишь дымка,
лишь облачко-мысль
и строка – невидимка.
2009 
 
* * *
То ль насмешка, то ль судьба.
Тяга ввысь. Неразбериха.
Два крыла иль два горба–
чудо-юдо – верблюдиха.

В горле сохнет птичий свист.
Ропот заглушен пустыней.
Легче кладь, лишь дальний лист
проблеснет над струйкой синей.

Дом влачу я на спине –
чем труднее, тем дороже.
Нет, не помогайте мне –
я всех старше, всех моложе.

Даром не дается дар –
птичья песенная доля.
За нее пустыни жар,
а потом – ручей и воля.
1985. 2009 
 
Ночная гостиница

1

Кто-то в окне напротив,
отдергивает штору,
подглядывает за мной.
Мне было всегда непонятно,
не нужно кино  в этом роде, 
но то детектив чужой,
а тут натурально, бесплатно –
козел в моем огороде.   

Одна  под лампой барачной
в огромной комнате мрачной
я только тому соглядатаю
выставлена напоказ.
Прячась, слежу за ним в щелку, 
голову вижу кудлатую,
с пузатым баулом полку.
Между нами квадрат бетонный, 
черный зияющий лаз.

С самой себя, заоконной,
не свожу испуганных глаз.                     

2

Крытая снегом горница,
вжатый в  скалу отель.
Кто-то за мною гонится,
жесткую стелет постель.

Просторной была гостиница,
в которой жила в кредит:
кириллица  да латиница
и на пороге – иврит.
2009 
 
Сонет маргинальный
Здесь русские непрошеные строки
В привычный ямб улечься норовят.
В два такта вырос мой нерусский сад,
В два такта суховей мостит дороги.

Влюбленной парой прибегают слоги.
Бывает, что и третий лишний рад.
Наверное, нелеп на здешний взгляд
Сонетов старомодных голос строгий.

И заключительные две терцины
Мне, право, неохота сочинять,
А то мой давний  друг – эстет и циник –,
Со всей суровостью начнет пенять:
– Поверь мне, мать, проблема медицины,
Зачем в свой фрак рядишься ты опять.                                             
2009 
 
* * *
«Каждый пишет. Как он слышит… »
Булат Окуджава

В эту ночь мой город горный
спит в ливрее сине-черной,
разодет, как на парад
в звездах с головы до пят –
хоть дыши, хоть не дыши,
хоть пиши, хоть не пиши.

В эту ночь в пустыне горной
я, замолкшая позорно,
обретаю слух и речь.
Вновь  посыпалась картечь
слов незваных, долгожданных…
Боже, дай мне их сберечь!.
2009
 
 
* * *
О шорохе лет, о хворях
все известно… Зачем повторять?
Вот бы строчек оборванных ворох
разгрести и собрать в тетрадь.

День прошел…. Завтра станет лучше.
Жар смягчится, на шаг отойдя,
и надежды стремительный лучик
вколет в плоть мою пляска дождя.
2009
 
Я завтра обязательно проснусь

1

Когда на глаза
                          падает черный покров,
не надо пугаться – просто скрывается солнце,
просто в горах 
                         семейство овец пасется,
просто клубится шерсть
                                  заждавшихся облаков. 

Когда в закрытых глазах 
                                игры белых овец,
не надо пугаться –
                         солнце сквозь тучи брезжит. 
И если слегка обжигает,  колет и режет,
не надо пугаться – это еще не конец.

2

Я завтра обязательно проснусь,
а все ж сегодня говорю: — Покуда!
Спокойной ночи!.. — В плед свой завернусь,
услышу:  в кухне тренькает посуда,
и на прогулку пес тебя зовет.
Придешь, опустишь на окне гардину,
и жизнь наружную она сотрет,
такая ж верная, как чай вечерний,
как думка, подпирающая спину,
когда листаю книгу перед сном,
как тот покой, что с каждым Божьим днем
все невозможней, глубже и безмерней.
2010
 
Из еврейских поэтов

 

ПОКА НОЧЬ СЕВЕРА ГОРИТ

(Самуил Галкин)

 

* * *

Пока ночь севера горит
               и день полярный звонок
И надо мною синь небес – 
                       с глазок величиной –
Надеяться не устаю
                      и чувствую спросонок,
Что на коленях у земли сижу я,
                                     как ребенок,
И вижу вечность впереди
                                   и вечность за спиной.
 
 
СТОПКА СТИХОТВОРЕНИЙ

(Матвей Грубиян)

Когда лежать в могиле
Мне станет невмоготу,
Кладбищенскому сторожу
С три короба наплету…
К себе домой
В два счета
Сбегаю за тетрадкой
И ухитрюсь по дороге
Купить папирос украдкой,
И буду сидеть на могиле,
Траву молодую мять,
И все настырней будет
Мысль меня донимать:
На стопку стихотворений
Извел я все свои дни,
За строчки платил я кровью,
Стоили жизни они,
Гранил я и шлифовал их,
Порой знавал торжество…

Не знаю я – для кого,
Не знаю я – для чего!