Общая тетрадь

(художник М. Яхилевич) – Москва, ГМИИ им. Пушкина, 2006, 122 стр.

 
* * *
Небо совсем домашнее,
Близкое, как потолок –
Не московское, не вчерашнее –
Иудейское…  Что же Бог
Не приблизится, не откликнется?
Свистнет ночь в серебристый манок, 
И надвинется, и накинется,
Обнажив с головы до ног.
Кто позволил ей в жизнь мою вклиниться?..
Близко небо, Господь далёк.
1998
 
* * *

М. Копелиовичу

И повторенные стократ
Волны накат,
Грозы раскат –
Неужто знаменье утрат
В катящем по ухабам мире,
Где небо застит дым кумирен?
Зачем же воспевал певец
То золото и тот багрец,
Зачем не предрекал конца?
Как сохранить черты лица
Не человека, а пространства,
Унылых осеней убранство?
Кого молю, сама не знаю,
Но кто бы ни был – заклинаю
Продлить и лиры перебор,
И неподъемный камень гор,
И послушанье, и смутьянство…
2000
 
* * *
По Москве брожу в шубейке,
Взятой напрокат, 
Окунаюсь в крупный, клейкий,
Детский снегопад,
То ль брожу я, то ли брежу,
То ли по живому режу
Десять лет подряд.

Все мечусь туда-обратно,
Но куда, зачем?
Потому-то, вероятно,
Не пишу поэм –
В тридцать строк легко вместится
Льдышка - белая косица
В мартовской Москве
И мой новый, неуместный,
Снег, что покружит над бездной
И умрет в траве. 

Вспомнит кто о нем наутро?
Может, абрикос,
С головой в туман укутан,
Да сырой покос,
А еще ручей проснется
Из объятий гор метнется,
Но зачем, куда?
Море далеко-далече,
И дотянется ль до встречи
Слабая вода? 
2003 
 
В тире
Давно вас нет в свирепом мире,
Где мой еще не вышел срок,
Где я – мишень в гремящем тире,
Но чуть замешкался стрелок.

Он целится в мой лоб  картонный,
Я вздрагиваю, но стою.
А визави мой распаленный
Вот-вот прострелит грудь мою.

Дом или тир,  друг или ворог,
Задумываться нýжды нет–
Вы там, где перещелк затворов
Не слышен. Ни побед, ни бед.,.

Там нет мишеней из картона
И нет винтовок и траншей....
Но есть ли мой диван бессонный
И дюжина карандашей?    
2002
 
* * *
Извериться или увериться?
Господня иль наша вина?
Покуда земля не извертится,
Скрипящей оси лишена,
Нам будет мерещиться чудо –
Не наказанье – Наказ.
Куда Он судил нам отсюда,
Пускай размышляет за нас.
К чему сомневаться? Всевышний
Прав темною правдою высшей.
2001
 
* * *
Мне чудилось, что время вспоминать
Далёко – за лесами, за горами.
Архив перебирать, листать тетрадь,
Захлебываться прошлыми пирами,
Глодать давно обсосанную кость,
Словцо, начерканное вкривь и вкось,
Подольше б не пришлось…
Но как стряслось,
Что я и в самом деле за горами,
А в памяти дубравы с их дарами,
И куст любой – едва схвачу за хвост –
Такой мне пир устроит развеселый,
Такие мне накроет разносолы,
Что день давнишний – от зари до звезд –
Вернется, и распустится, и в рост
Пойдет, загородит все горы,
Сметая сор, и ссоры, и укоры,
Порожки и подножки – мельтешню,
Что в памяти прилипчивой храню…

Но остается крошечное «впредь»,
И в те странички боязно смотреть,
Стежки косые молча распускать,
Шажки босые муравой ласкать,
Тем более, что и леса, и горы –
Меж т а м  и  з д е с ь сквозные коридоры.
2001
 
* * *
Как пережить, что нельзя пережить?
Оказывается, можно.
Горстку камней на плиту положить,
А после в пыли дорожной
Взглядом невидящим отмечать
Банки, машины, витрины,
Новых гостиниц спесивую стать,
Скалы и серпантины.
Шатаясь, войти в опустевший дом
С хлопочущими друзьями,
Неделю с гостями сидеть, а потом –
С пустыней, одетой горами.
И снова по улице молча кружить,
Как на прогулке острожной...
Жизнью пустынною дорожить,
Оказывается, можно. 
 2002
 
* * *
Косули цвета камня,
Камни цвета косуль –
Все в безвозвратность канет
Без всяких взрывов и пуль.

Но сколько дано пока мне!
Вверх смотри, или вниз –                        
Косуля  дозором на камне,
Еле подвижный бриз
В ленивое море манит,
А хочешь – в небо взберись.

В сизой, коричневой праздности,
Ко мне вполне безразличной,
Думать о безвозвратности
Пошло и неприлично.
2002
 
В будни на площади
У нас в городке побирушек не сыщешь,
Правда, скрипач-инвалид
Вальсы пиликает, словно нищий,
Словно не площадь, а пепелище,
Хоть худо-бедно одет и сыт.
Нет, он играет не в поисках пищи,
Не потому, что в раскрытый футляр
Походя кто-то бросает монеты –
(Музыка – недорогой товар ,
Вряд ли хватит на сигареты),
А потому, что осточертело
Терпеть немоту в четырех стенах.
Страх, что музыка отлетела,
Сильней, чем прилюдного срама страх.
 2002 
 
Пейзаж в Араде
Взлетали в небеса балконы –
Отростки чудищ вертикальных,
Близняшки, каменные клоны,
Подставки для машин стиральных.

Махали крыльями рубахи,
Шагали сплющенные брюки,
Барахтаясь в подзвездном прахе,
Пересыхая от разлуки.

И одинаково машины
Ворочая белье, рычали.
Олив нестиранных вершины
Свое, туманное, ворчали.

Тянулись все один к другому,
И не умели дотянуться –
Балконы к небу, кроны к дому,
А я – твоей руки коснуться.
2002 
 
Купание в Мертвом море
Живые мои соплеменники
Парятся в Мертвом море.
Им не надобны веники,
Чтоб в накаленном растворе,
Забравшись в соленую древность,
Выхлестнуть повседневность.
В булькающей похлебке,
В разверстой глуби земли,
Пока ни крышки, ни пробки
Для варева не нашли,
Где можно нежиться лежа,
Читать, погрузившись по шею,
Я тоже дублю свою кожу,
Не двигаюсь, хорошею.

В этой густой воде 
Нет больше места беде,
А место есть для арабки,
Чернеющей, как головешка,
Для немки в кокетливой шляпке,
Для сабры, цвета орешка.

Молчу, ничего не зная
О страхе, грехе, распаде.
Я только тварь водяная
На бездыханной глади.
2002
 
* * *
Снова с детьми прощаемся,
Бесслезные... Будто в броне.
Как быстро мы превращаемся
В фотографии на стене.
Мы смотрим из рамок рассохшихся,
С вылинявших портретов,
Где мы зачастую моложе
Тех, кто не взглянет на нас.
Заиграна эта драма,
На нее сколько хочешь билетов,
Но кто-то из верхней ложи
Со сцены не сводит глаз.

Этому режиссеру 
Порядок прощаний известен:
Текст послушать вполслуха,
Небрежно  взмахнуть рукой –
Все декорации впору,
Каждый актер на месте:
Комическая старуха,
Дед с реквизитной клюкой.

Кому рожать,
Кому провожать,
Кому – на проклятый покой.
2002
 
Мои ученики
Строчки неряшливы, как халат
У продавца в овощном магазине –
Черная свекла, желтый салат
И помидор со щекою синей.
Нет же, такого не сыщешь теперь,
Только вот строчки не изменились,
В стихотворенье заляпана дверь,
Ученики мне под утро  снились:
Щеголеватые старики,
По двое входят хореи и ямбы,
Доковыляли до третьей строки
И провалились в лощины и ямы,
За руки я их тяну, а сама
Что-то бессмысленное мурлычу…
Где же тетрадка? За окнами тьма,
Карандашом я вслепую тычу.
Не научиться грядки полоть,
Если уже не сгибаются спины,
Не научить изможденную плоть
Рифмы низать в жаровне пустынной.
Мои песнопевцы уходят во мрак,
В свои безнадзорные одиночки,
Гляну вослед – так неровен  шаг,
Как  неуклюжие, смутные строчки.
2002
 
 
В начале дня
Скорей бы утро наступило!
Я столько для него скопила
Обрывков снов,
Клочков стихов –
Хватило бы до петухов!
Где тот петух?  Орет приемник,
Всечасных ужасов питомник,
Но старцы на подъем легки,
И с ними наперегонки
Бегу, скрываюсь между крон
От ежедневных похорон,
Спасаюсь меж безмолвных вилл
От страха, что во мне застыл.
Уносит прочь сверканье пяток
От на ночь съеденных облаток.
Бегу, дышу – и жизнь проста –
Призывный страстный клич кота,
Дворняги лай миролюбивый,
Свисающие с веток сливы,
Кроссовок шашни с мостовой
И вдалеке сирены вой.
2002 
 
* * *
Я возвратила ссуду,
Сдала свои дела, 
Смахнула всю посуду
С разбитого стола.
Но черепки сверкают–
Часы, недели, дни –
И будто намекают:
Очнись, нам жизнь верни.
Те лунные тарелки,
Тот лиственный узор,
Не так уж были мелки,
Коль помнишь до сих пор                                  
И полдень на поляне,
И полный до краев 
Кувшин хмельных желаний,
Неосторожных слов.
2003
 
* * *
Распотрошенный веник пальм
В совок окна сметал соринки,
Я вспомнила, как нищий спал
На заметенном пылью рынке.
Покуда выморочный дух
Мытарит скаредную душу,
Мне не заснуть. А ветер сух
И жар трясет, как ветер грушу,
Мою, еще живую плоть,
Надежды мятую сорочку...
Как славно – пустоту полоть,
Под солнцем гнуться в одиночку
И вдруг заметить, что росток –
Причуда робкая меж сора
Земли, которой жизнь не впрок –
Моргнув, проснулся у забора.
2003 
 
Автопортрет
Я на газоне в кресле,
                       как на страницах романа
Тишайшего Томаса Гарди,
                       гулкого Томаса Манна,
Но только не в роли влюбленной 
                                   или любимой,
А тетушкой старой, 
                       вздорной и нетерпимой,
Довольно начитанной тетушкой,
                               листавшей Кафку и Пруста,
Довольно подвижной –
                              хоть путешествий не густо,
Довольно терпимой к фикусу и герани,
Краснеющим, зеленеющим
                          вопреки  знаменитой брани.


Сонная тетушка с утречка, свежего, раннего
Книг не читает, 
                        включает русское радио.
Сидя меж двух безымянных,
                                          нерусских кустов,
Завтракает похлебкой 
                              из недоваренных слов. 
Мается предчувствиями,  
                                      мнительная, обидчивая.
Еле знакомые птицы ее утешают сбивчиво.
Что там написано в сини 
                   мелкой вязью акаций?
Тетушке не разобрать,
                                 тетушке не добраться.
2003
 
* * *
«Из Бембы в Дрембу»
Л.Квитко                     

У поэта я гостила
С мамой-папой года в три.
Тесто бабушка месила
На коржи – не сухари.
А поэт мне – про лошадку,
Про сову и лес ночной,
И про Тишку, что украдкой
Пробирается домой.
То ли в Бембе, то ли в Дрембе
Задремал он налегке.
Где советчик – мудрый ребе?
Где гостинцы в узелке?  
Путь обратный  был недолог –
Ни коврижек, ни лесов.
Долгой ночи черный полог, 
Черный щелкает засов.
Бемба-Дремба, Дремба-Бемба
Ни порога, ни села,
Только узенькое небо
В щелке, где сгустилась мгла.
2005
 
* * *
Случайные встречи,
Случайные люди,
Случайное дело,
Случайная жизнь...

Но все мне перечит:
Лежит, как на блюде, 
Поселок мой белый,
И ветер кружит

Над встречей случайною,
Необычайной,
Ненужной работой,
Такой безотвязной,
Над жизнью моей,
Откровенной и тайной,
Такой разноцветной,
Такой несуразной.
2004
 
Тот февраль
«Сталь и шлак» – роман В.Попова.
Сталинская премия, 1948
Из энциклопедии

Оттепель не скоро. В тот февраль
Я домой подружек не водила. 
Шлак по рельсам гнали, ну а сталь
Конвоировала и судила.
Но писала я про "Сталь и шлак"
Всем моим подружкам сочиненья...
Папин не фильтрованный табак
Бабку доводил до исступленья.
Чуть курился в комнате дымок,
За стеной со сладкою надсадой
Дребезжал романсы тенорок,
И плескалась, хохоча, наяда
В цинковом корыте,  с ней  сатир
Под сорокаградусным нектаром.
Отзвуки почти античных игр 
Лезли в щели вместе с перегаром.

Мальчик рос за ширмой раскладной,                         
Прятался от мамкиных гулянок
У меня… С дворовою шпаной
Не якшался пуганый подранок.
Он за мной покорно в школу брел
И в затылок получал «жиденка»,
Весь хоккей горластый, весь футбол,
Пригибаясь, обходил сторонкой…

Та шпана уволокла давно
Памятник отцу, отлитый в бронзе.
Где дружок мой – опочил ли в бозе,
Иль стучит с дедкáми в домино?
Балки черные лачуги нашей
Больше не желают сниться мне.
Только двор бельем морозным машет
В рамке на нестынущей стене.
2005
 
Приблудный куст
Куст, не стесняйся, я тебе рада,
Скажи, как тебя зовут!
Свесился к нам из соседнего сада,
Забор перелез - и тут!

Словно мальчишка – локти в зеленке –
Какой-нибудь Том или Гек,
Мигом сметая задвижки, заслонки,
Из дому прочь – и в бег.

Друг мой приблудный, где твои корни?
Разве не тянут домой?
А ты от них, что ни день, проворней –
Всем будущим, всей листвой.
2003
 
* * *
Дети и птицы щебечут
Не на моем языке.
Гнутся к земле мои плечи,
Ветви гнутся к реке.
Что ни денек – все ближе…

С Летой накоротке, 
Ветви теченье лижут,
Льнут к ледяной щеке.
2003
 
* * *
Я в детстве не была ребенком,
Я в зрелости не стала взрослой,
Не заливалась смехом звонким,
Страшилась лишнего вопроса,
Сама не спрашивать старалась.
Недоумения, сомненья
В тяжелый ком сплелись под старость,
Но не прибавилось уменья
Ни друга спрашивать, ни Бога,
За кем бежать, играя в салки,
Как не судить о ближних строго,
Не замечать в колесах палки,
И, не оглядываясь –  мимо –
В качалку – с музыкой и книжкой,
Пока заждавшаяся мина
Не разорвется черной вспышкой. 
2003
 
На рассвете
Чтоб лучше разглядеть рассвет,
Сиреневый, простоволосый, голый,
В саду на кресло взобрался щенок; 
Закашлялся проснувшийся сосед,
Опустошил разбуженный бачок;
Сев на штакетник, петушится голубь,
И пальма разминает пальцы.

Быть может, вправду, мы здесь постояльцы,
А все ж пока не гонят со двора,
Который нам давно не по карману.
Ворона злобится: "Пора! Пора!",
А голубь возражает: " Рано! Рано!"
2003
 
Черное солнце
«Се черно-желтый цвет, се радость Иудеи...»
О. Мандельштам

Черное солнце Гомера и Мандельштама
Висит за оконной незатененной рамой. 
Прикидываясь незрячим,
                               бьющим в глаза фонарем,
Светом слепящим нас пожирает живьем...
Еле заметная мелочь – ящерки, сороконожки,
Прославленные цикады,
                                      ославленные мошки
Влетают поодиночке, переползают порог,
Вжимаются в камень стен,
                                       стрекочут на лестницах строк.
Их время не за горами, но черное солнце медлит,
Только закатное время косыми лучами мерит,
Только на впадинах гор
                                  плотнее штрихует пятна.
Господи, не истолкуй эти слова превратно,
Прости мои суеверья, предчувствия прогони...
Только Гомер с Мандельштамом –
                                                     о чем же, о чем они?
2003 
 
* * *


Спит наследник, ему семнадцать –
Нет, не лет, а семнадцать дней.
Он еще не умеет смеяться, 
Спит, прижавшись к груди моей.

Только жалуется бесслезно, 
Плач улыбку опередил.
А в окошке вполне серьезно
Дождь смеющийся зарядил.

Спит в небесной своей фланели
Заместитель мой, ножки поджав.
И надежней не сыщешь постели.
В каждом вздохе своем он прав.

Стали  дни мои чуть длиннее,
Может, долго жила не зря?   
Вижу, как в запеленатом небе 
Всходит радуга января.
2003
 
* * *
Я выиграла проездной билет,
Уже с подножки можно не срываться.
Вновь в доме грудничок – и белый свет
Белее и светлей, и дрожь акаций,
И красный куст в зеленом изголовье –
Еще вчера подобье аппликаций –
Меня не отпускает, взгляд мой ловит
Ко мне всем телом льнет, живой, колючий,
И летний мир, скворча и стрекоча,
В  после меня  как будто дарит ключик…
Прыжок неверный первого мяча,
И  смех младенческий, как бриз на море,
И юный плющ густеет на заборе.
 2005 
 
* * *
Помилуй, Господи, тех,
Кому труднее, чем мне,
А мне – от моих утех  –
Оставь виноград на стене –
Вон как вздернул усы,
Радуясь краткой весне,
Седок небывалой красы
На каменном скакуне.

Помилуй, Господи, тех,
Кому не мила и весна. 
А мой итог, мой успех –
Субботний глоток вина,
Визит незабудок с утра
Роем вбежавших в сад,
Над книгой полночное бра
И Твой примиренный взгляд.
2005 
 
Вечер на даче
«Актинидия коломикта так оплела
окна веранды…»
Олег Чухонцев

От Бронной моей до твоей Лесной
Полчаса ходу, а на трамвае…
Впрочем, трамвай меж тобой и мной
Вряд ли ходил... Помню только сваи
И в них вцепившиеся хибарки,
Временный дом твой – балкончики, арки.

Из Переделкино в мой Арад
Путь, проложенный жизнью целой.
Была бы дорога длинней стократ,
И ту бы, кажется, одолела,
Но все норовлю возвратиться незвано
Туда, где дождем захлебнулась поляна.

Ни свечки. Ни звука. А дома – Суббота.
Зачем я, куда сквозь вязкую жижу?
Сверху морось, снизу болото.
Еще полпросеки… Тени  вижу – 
Выросли из шебуршащего мрака
Ты с фонариком и собака,
И актинидия, что непрошено          
Дачи казенной окно оплела,
И строчка твоя, что без рифмы брошена…

Вновь полуночничаем у стола –
Не до стихов. Они в книжке черной – 
Неприкрашенной, непроворной.
Ноты высокие сбивчивой речи
Так болезненны, так резки…
Не соглашаться и не перечить,
Звук удержать, движенье руки,
Свет одинокий... Крикнула птица,
Вымокла, бедная… Водка-водица.
Не намолчаться, не отрезвиться.
Только без умолку дождь тараторит, 
Да холодильник в углу ему вторит.
2004 
 
Под защитой кондиционера
Холод пустила, дверь на засов.
Смотрю, за окном мирно дремлет олива..
За длинную ночь, за восемь часов
Ни выстрела ни одного, ни взрыва.
Так бы глядела, не шевелясь,
Хоть день напролет, хоть целые сутки,
Не опуская не верящих глаз –
Наверно, и впрямь, не в своем рассудке.
А кто здесь в своем?.. Неужели дома,
Шляпками крыш черепичных прикрыты
От солнца, выжившего из ума,
Иль строек рычащих белые плиты,
Жилетки оранжевые меж них…
Где вы буяните, летние громы? 
Как оглушителен воздух, как тих
Шум человеческий невесомый…   
2004 
 
* * *
На птичьем, на дитячьем эсперанто,
На журавлином зябком языке
Курлыкаю свое тысячекратно,
Неслышная, как рыбий плеск в реке,
Не понята ни прямо, ни превратно –
Но скоро – без баула, налегке,
Упаковав наличность аккуратно,
Я унесу в легчайшем узелке
Немое не пробившееся  слово,
Ребенка малого невнятный зов,
Надежность рук твоих и зыбкость крова,
И птиц курлык и блестки плавников.
2004  
 
* * *

Рэме

Окно пошире распахнуть,
Зевнуть, в подушку нос уткнуть,
Как в юности, в палатке,
Как в детстве, в Кратове, когда
Дождь веселился в кадке,
Когда небесная вода
Накапливалась без труда,
Чтоб вылиться на грядки,
Чтоб мама утром, не спеша,
Сняв дождик с керосинки,
Окатывала из ковша
Двух первоклашек спинки.

Давно тех малолеток нет.
Одна, внушая в школе,
Что в русских звуках жизнь и свет,
Своей не слыша боли,
Ушла в беззвучье, в глухоту.
Другая – на ночном свету
Разглядывает пальм вихры,
Огни над сводами горы,
И в тишине заросшей
Другие ей слышны звучки:
Оголодав, жуки, жучки
Траву сухую крошат.
2004
 
* * *
Птица гранат краснолобый терзала.
Разочарованно улетела.
Я опоздала, я праздно взирала
На несозревшее вскрытое тело.
В темя долбит меня хищная птица –
Время,
           свидетелям тьмой угрожая.
Не воплотившись, развоплотиться…
Выплюнет семечко память чужая. 
2004 
 
* * *

Памяти мамы

Она проходила мимо одна.
Она замедляла шаг,
И озиралась на два окна,
Где за шторами полумрак.
Надеялась, что позову
Надеялась, что навстречу выйду
Я видела, не подавая виду,                    
Как  булку она 
В авоське несла,
Как старательно подавляла обиду…
Но у меня дела. 

Мимо другого окна
Я прохожу одна.
И замедляю шаг, 
И озираюсь на окна,
Где за шторами полумрак.
Никто не спешит навстречу,
Никто не зовет, и я не войду.
Ничьим  делам не перечу.
Оглядываюсь и жду.  
2005 
 
* * *
Радуюсь! Просторна клеть.
Место есть повесить платье,
Есть простенок для кровати,
Стол еще не начал тлеть.
Дверцу можно отворить,
С листьями перемигнуться,
К небесам переметнуться,
За штакетником парить…

Медлю, довообразив
В сонных сутках нелюдимых
Голоса невозвратимых,
Волн глухой речитатив.
2005 
 
* * *
Вот и состарились,
Вот и врачи…
Что с нами сталось?
Скажи, не молчи!
В чем изменились?
И прежде молчали.
Долу кренились –
Не замечали,
Что и взаправду
Становится голо,
Что за оградой
Ни леса, ни дола,
Только на плитах
Светятся сроки
Тех, незабытых,
Кто нашей мороки
Больше не знают…
Но зелена кромка.
Как еще молодо,
Как еще громко!
2005