Избранное

(художник М. Яхилевич. На обложке: М.Аксельрод «Портрет дочери») – Санкт-Петербург, «Звезда», 2002, 358 стр.

 
* * *
А если бы жил рядом Модильяни, 
Ну, предположим, на Тверском бульваре –
Какой была б судьба его созданий –
Его б ласкали или убивали?

Да как ни называйся отчий край,
За Божий дар не миновать расплаты.
Тверской бульвар или бульвар Распай –
Какая разница, где быть распятым.
1973 
 
В дачном поселке
Вез лазурную коляску
Сгорбившийся человек.
Вел чуть слышно песню-ласку,
Ровен был коляски бег.
В этой песне бессловесной
Жизни свет, нежизни срок –
Рисовать им было тесно
Вдоль лица и поперек
Путь от Соловков до плена
Полночь. Дремлющий барак.
Псы. Ревущая сирена.
Хлюпающий буерак.

Чуть замешкались с расстрелом –
Уцелел, и вот – живет.
И внучок в конверте белом,
В солнечном челне плывет.
А навстречу выплывают
Дач стеклянные носы.
За оградами зевают
Мирные цепные псы.
В голубых глазах ребенка
Небо, облако, река.
Весел мир, суха пеленка.
И дорога широка.
1975
 
* * *
Язык французский…Не у гувернера,
А в школе близ Тишинки разбитной,
Где я дружила с Клавой, у которой
Отец не возвратился той весной…

Прославленная в классе балерина,
На школьных ритуальных вечерах
Я замирала в платье из сатина,
Коль шел ко мне мальчишка-вертопрах.

Ну чем, скажите, не аристократка?
Чулки в резинку, вальс, па де труа,
Смущенье – и счастливый взгляд украдкой,
Потом дневник и слезы до утра.

Тщедушный палисадничек зеленый,
Что окна от прохожих прикрывал,
Мне заменял усадебные кроны,
Которых род мой сроду не знавал.

Не оттого ль теперь, через десятки
Истоптанных, неразличимых лет
Я каждый год, собрав свои тетрадки,
Спешу туда, в апрельский тихий свет.

Где над оврагом ели да осины
И у пруда зеленая скамья,
Протяжный запах мокрой древесины
И тень неуловимая твоя.
1976 
 
* * *

Л. Копелеву

Море все теплей, все ближе,
Снег белее, тени ярче.
Ссадины светило лижет,
И судьба себя не прячет...

Росчерк солнца на подушке,
На облупленной эмали
Чьей-то позабытой кружки…
Мы давненько не пивали.

Шаг – и башмаки промокнут
Меж февральского разгула.
Настежь двери, настежь окна,
Чтобы комната вздохнула.

О какой хлопочем воле,
Если тело так свободно?
Вдоволь хлеба, вдоволь соли –
И ступай. куда угодно.

А душою нас вольнее
Этот каторжник речистый.
Небо для него синее
И просторней воздух чистый.

Смотрит юными глазами,
Как безропотно стареем...
Хоть судьбе под стать гекзаметр,
Все звучит она хореем.
Дубулты, 1976
 
Вяз, которому повезло
Вязу этому повезло –
Не напрасно спешил он к морю,
Обгоняя степенные сосны.
Значит, надо было зачем-то
Обрести одиночество в дюнах.
На холме он стоит всех выше,
Ниже всех он склоняет ветви,
Знает, видно, такие тайны,
Что питаться может лишь ими.
Вяз, ведущий беседы с морем,
Одиночества не боится...
Юрмала, 1981  
 
Знаменитость
на Коктебельском пляже
На пляже он стоял кариатидой.
Веснущатым коротким телом он
Держал и небеса, и горный склон,
Но между тем не мог унять обиду –
Зачем он рыж, зачем ничтожен с виду
И для несведущих порой смешон...
В сердцах он сбрасывал небесный свод
На растопырившийся черный кряж,
Спешил к столу, вострил свой карандаш,
И, всех обид одолевая гнет,
Он забывал и безнадзорный пляж,
И груз ему порученных высот.
1979
 
* * *
Небо расчерчено наискосок –
Каждый несет свой крест. 
Давят друг друга, сбивают с ног,
В обход норовят, в объезд –

Только бы жажду унять, утолить.
Чтобы, закончив путь,
Где-то со вздохом свой крест свалить
И в изголовье воткнуть.
1980
 
* * *
А, может, дольше нас живут 
                                        деревья
Лишь потому, что зависть
                                   их не мучит –
Кто в дебри врос, тех не влекут
                                             кочевья,
Не гложет чья-то солнечная участь;

А, может, дольше нас живут 
                                       деревья
Лишь потому, что их тоска
                                    не мучит –
Забыты сброшенной листвы
                                         отрепья,
Отринуты обломанные сучья;

А, может, дольше нас живут
                                     деревья
Лишь потому, что их не мучит 
                                             совесть,
Предательства и страха опыт древний
И ложь, укоренившаяся в слове...
1980
 
* * *
Не знаю, кто там прячется в кусте,
Но куст стрекочет.
Кто новости приносит на хвосте?
Кто лясы точит?

Какие запахи сбивают с ног –
Сирень иль мята?
О чем молчит неузнанный цветок
В траве косматой?

Все запахи, все звуки, все цвета
Готовы к лету.
Моя работа только начата,
И знать не хочется, что не к рассвету
Я приближаюсь, а ныряю в ночь...
Напрасно мне стараются помочь
Черемуха, и зяблик, и река –
Уже в пути рассвет,
Который ночь мою сведет на нет,
Который из нее не для меня родится...

О чем же ты, непонятая птица?
Откройся мне, неузнанный цветок!
Продлись, мой срок!
1980 
 
В электричке
Черный дог от скуки стонет.
Мается, кряхтит вагон,
Разъяренным солнцем донят,
В душный скрежет заточен.

Одуванчики вдоль рельсов
Вслед за поездом бегут.
Путь назад себе отрезав,
Под колесами снуют.

Чуть подальше – огороды
Да сумятица оград.
Сквозь галдеж, сквозь сон и одурь
Ядовитый цепкий взгляд.

Вслух статейка, голос праздный,
Возмущенья дружный хор –
Недвусмысленный, согласный
Нас с тобою приговор.

Глажу я красавца дога,
Черный ласковый атлас...
Но и дог взирает строго,
Тоже осуждает нас.
 1980 
 
* * *
Ищу тебя, ищу себя,
А времени в обрез.
Еще зовет, в глазах рябя,
Грибной осенний лес,
Еще зовет, но я и ты
Друг друга обретаем
До той невидимой черты,
Пока он обитаем.
Вот-вот, и обнищавший лес
Для нас утратит интерес:
Подобраны грибы давно,
Из ягод сварено варенье,
Черно прогалин волокно,
Черно деревьев оперенье…
А между тем тропа ясней
В лесу предзимнем, чем в зеленом,
И ветка каждая видней –
Вот так же, как в стекле оконном,
Моем исконном, городском,
Листвой уже не заслоненном,
Отчетливее каждый дом,
Где нет тебя…
 1981 
 
Елец
А Елец- молодец:
От узорных крылец,
От домов двухэтажных,
Их древних простуд,
От хозяек вальяжных,
Что воду несут,
Растопырив свои коромысла –
Откреститься не видит он смысла.
Пусть с окраин глядят
Сверху вниз корпуса,
Не уступит его кружевная краса.

Светофоры моргают незнамо кому.
Не бродячим же псам...
Город канул во тьму.
Только лампочка брезжит
В заезжем дому,
Где сладчайшую горькую 
Пьют до утра 
Мимолетные, потные инженера.  
1981 
 
Возвращение
...Встала в очередь за луком,
Шелуха летит с прилавка.
Выстроились друг за другом
И молчим. Но вот затравка –
Обличительным недугом
Болен Некто. «Эй, не гавкай!
Ишь какой – видать, не пуган...»
Локти, зубы, крики, давка.

Изгнан критикан. И снова
Касс клыкастых перещелки.,
Шелуха летит в кошелки.
Все кругом друг другу волки.
Волк любезный, молви слово!..
Вот и дождалась улова.
Лук, морковь и три свеколки.

Побрела назад с добычей.
Кто-то, некогда знакомый,
Встретился: «Как жизнь? Как дома?»
За меня мое обличье
Принял он. Я невесома.
Весь мой вес – кошелка с луком,
И привычным старым трюком
Кажутся его расспросы.
Что ему? Сам безволосый,
Да и смотрит как-то косо:
То ль затравлен, то ль затуркан...

Наконец подъезд мой темный –
Свет соседка погасила –
Я не волк, не пес бездомный,
Просто стало неподъемно,
Все, что на себе тащила.
Но о чем вздыхать без толку?
Лучше разгребу кошелку…

Ненароком  взгляд свой сонный
Поднимаю я на стены:
Крыма солнечные склоны,
Переливчатые тени..
Дальше, дальше! Дворик детства
Я в себя вбираю жадно.
Было время беспощадно.
Кисть в руках – одно лишь средство,
Чтобы не было повадно
Корчиться в немом унынье,
Пестовать свою усталость.
Есть и у меня святыни,
Прочее – такая малость!
1981
 
* * *
Вверх посмотрю – угрюмый перевал.
Вниз посмотрю – в безглазый трюм провал.
Разорванная воля, бездорожье,
Удушливое желчное безбожье –
Зачем живу я? Кто меня призвал?

Тебе открыт за перевалом свет,
В провале черном свой провидишь след,
Но что ж так  нетерпим ты, крепкий верой,
И что ж так беспросветен лик твой серый,
Как будто и тебе спасенья нет?

Из нищеты моей, с твоих высот
Нас истина единая зовет –
Шиповник розовый на синем склоне,
В густой траве коричневые кони,
Холодный поцелуй соленых вод.
1982 
 
Фильмы - ретро
Фильмы-ретро: фокстрот, патефон,
Брюки-клеши, парады и стройки.
Коммуналки, сидячий вагон,
Общежития узкие койки.

Жизни тень, полу-правды куски.
Невзыскательна пленка цветная.
За экраном шустрят воронки,
На экране бренчанье трамвая.

Умиляемся, даже всплакнем –
Воскрешаются детства приметы:
Алый стяг, в пионеры прием,
Боевая строка стенгазеты.

Блеск зеркальный уютных галош,
Физкультурников белые майки...
Где же те, кто пропал ни за грош,
Не дождавшись обеденной пайки?

Фильмы-ретро: чудак-управдом,
Звонкий альт героини-блондинки,
Дунаевский над синим костром,
И гармонь, и со скрипом ботинки.

И глядят наши дети, смеясь
Над наивною жизнью экранной,
И не знают, что,  оборотясь,
Видим мы – и как больно, как странно

Отзываются в наших сердцах,
И забывчивых, и боязливых,
Этот грим, этот лак, этот прах –
Дело рук равнодушных и льстивых.
1983 
 
* * *
В пожизненной одиночке –
Счастливей всех заключенных –
Нижу судьбу на цепочки
Стихов моих обреченных.
Другой удачи не надо,
Другой не знаю свободы.
Лишь строчка приходит наградой
Под эти давящие своды.
Отчаянье и забвенье,
Немые тюремные стены –
Лишь музыка, только пенье,
Лишь голос мой откровенный.
1983
 
* * *
Душевная боль – озаренья итог,
Сполохами взрезанный мрак.
Душевнобольные – Эль Греко, Ван Гог
И ты – мой мудрец, мой простак.

Один меж теней Иоанн Богослов
Багровому небу открыт.
Толедо, одетый в мятежный покров,
Под вспышками молний парит.

Что лекари, если без кожи душа
И Арля оранжев огонь!
Бесчинствуют краски, взорваться спеша,
А к ночи немеет ладонь…

Рубашкой смирительной вас не смирить –
Душе все целительней боль.
Ты знаешь, как жжет негасимая нить –
Коснуться, обжечься позволь!
1983
 
* * *
Незрячая, а мчусь
с мешком на голове,
по склону вниз качусь,
по скошенной траве.
Валюсь в сырой овраг –
таращусь сквозь мешок.
Не вырваться никак –
затянут ремешок.
Меня лишили глаз –
глаза живут кругом.
Свет в мире не погас –
лишь заслонен мешком.
Пусть слух свинцом зальют –
все будет петь прибой.
Пусть ноздри мне заткнут –
пробьется трав настой.
Истлеет мой мешок,
но будет жить мой взгляд.
В траве мой ремешок,
а я над ним, я над
несбывшейся судьбой,
незрячестью своей.
Цветы бегут гурьбой,
за ними вскачь ручей.
1983
 
Сонет о географии
От Черной речки в двух шагах Машук.
Елабуга видна с его высот.
Размашистую сеть свою плетет
Российской географии паук.

Повсюду щупальца царевых слуг –
От хищной Персии до Камских вод.
Арбе, что Грибоедова везет,
Сопутствует теплушек скрытный стук.

Палач закатывает рукава.
Ты дома. Это значит – ты в петле.
Впадает в Каму вольная Нева.

Каким же чудом в непроглядной мгле,
Захлебываясь в пыточной смоле,
Все новые всплывают острова?
1984
 
Игральный автомат

1

В поезде 

Таможенники шарят,
Я прячу контрабанду!
Вагон трясется душный.
Я вместе с ним трясусь.
Покуда мне баланду
Варганит повар ушлый,
Везу свой груз запретный,
Святой и грешный груз.

Трясите чемоданы
И кошелек мой хилый,
Светите фонарями –
Я не доступна вам.
Лишь ты, ловец нежданный,
Меня лишаешь силы,
Твой потайной фонарик –
Не их казенный хлам.

Еще и мысли нету –
Ее в игру вплетаешь.
Не спущена лодчонка,
А ты сбиваешь флот.
Еще зародыш – строчка,
А ты ее читаешь,
Еще и моря нету – 
Но есть водоворот.

2

Игральный автомат,
Раскрашенный, бездонный...
Зачем я невпопад
Бросаю в пасть жетоны?
	
Не одолеть игры.
Зачем, не зная правил,
В ночные лезть миры,
Чтоб автомат лукавил,

Стыд проигрыша нес
В стальном бахвальстве света...
А я к нему всерьез
С последнею монетой.
1983 
 
Ночью
Мягкие крылья мыши летучей
Больно бьются о потолок.
Ей со мной боязно,
                      мне с ней не лучше,
Мечется, гонит мой сон за порог.

Там, за порогом летучие сестры,
Тьмой возвеличенные, парят.
Слух, от бессонницы слишком острый,
Опережает притупленный взгляд.

Гостье моей страшно пола коснуться,
Жутко мне с нею, жутко прогнать.
И не заснуть мне, и не очнуться,
Ночи не кончиться, глаз не поднять.

Но отчего ж?.. Незлобивые твари!
Кто виноват, что мраком рожден?
Тьма и меня в котле своем варит,
Черной шумовкой снимая сон.
1984
 
Колыбельная
По взлохмаченным лесам
Непричесанные звери
Бегают по вечерам –
Свет струится из-за двери.

Тише, Катя засыпает,
Тише, мы зверей причешем,
Рядом на диван уложим,
Спать пора волкам и лешим.

Тише, Катя засыпает,
И распахнуты ворота
В две волшебные палаты,
По которым бродит кто-то.
Это царство дедушки,
Это царство бабушки –
Тише, Катя засыпает,
Баюшки, баюшки…

Дверь, не скрипни,
Кран, не вой!
Катя с белою совой
Будет спать до полседьмого,
Вскочит – и проснется Слово…

Будет кран все течь, течь,
Зазвучит другая речь,
И резиновой сове
Спать наскучит на диване,
И зимой играть в траве,
И плескаться с Катей в ванне.

А пока что – баюшки
У дедушки, у бабушки…
 1985
 
На Малой Бронной
Из общей, виды видавшей ванны
Выпрыгивали живые сазаны –
Шлепая золотистыми брюхами,
Задыхаясь, по узкой прихожей трюхали,
По дну ковчега восьмиэтажного.
Из комнаты появлялась важная
Любительница сазанов Васса.
Плывя на подобье баркаса,
С жирной бранью рыбу она подбирала,
В ванну с грохотом водворяла,
И, сотрясаясь в раскатах грозы,
Гремели корыта, звенели тазы.

А мой пятилетний сосед –
Вассы-баркаса внучок,
Забившись за чей-то велосипед,
Расширенных глаз оторвать не мог
От зрелища необычайного,
А после кричал отчаянно,
Когда в него осанистый дед
Пытался впихнуть с пылу с жару обед,
И в каждую щель нашей каменной глыбы
Дух забивался свежайшей рыбы...

Внук повзрослел, но рыбы не ест,
Хоть завсегдатай несытых мест,
Где сазанов нет да и кильки тоже.
Но детское уберегло сознанье
Мокрые эти шлепки в прихожей,
Жизни последнее содроганье.
1985
 
На поселковых проспектах
1

Утро 

Я заблудилась в трех соснах,
В трех "проспектах", где ни души.
Лишь синицы меж веток бессонных 
Общебечивают барыши.
Я плутаю по строчкам "проспектов" –
Улочек поселковых,
Которым названье придумал
Какой-то остряк записной,
Где, проводив хозяев,
Перекликаясь с рассвета,
Ватага собак дворовых
Деловито трусит за мной,
Где поодаль – звукам не тесно –
Кто-то ранний колет дрова,
Где, досужая,  я не уместна,
Даром просятся звуки в слова...
 
Того, что не умолкает,
За немоту попрекает,
Произнести не могу.
И только смотрю, как вороны
Бьют белому снегу поклоны
В молитвенном черном кругу.

2
 
Вечер 

Цистерна спящей слонихой
Лежит на резиновых лапах .
Небо недвижно и тихо
В бледных дымках и накрапах..

Раздернуть пошире шторы,
Чтоб ни снежинки мимо...
Вздрогнула – час который?
Люди спешат из конторы,
Небо глядит нелюдимо.

В комнату ночь с разбега.
Плюхнулась, точно галка.
Стерла скоропись снега
Крыльями полушалка.

Лучше на улицу выйду.
Там снегу не лень светиться..
Чтоб ночь не дала в обиду,
Стану ее частицей  –
Как редкий промельк прохожих,
Как хриплый выдох моторов...

Вернусь сегодня попозже.
Скроюсь от споров-укоров,
Которыми мрак все пуще
Тешит на сон грядущий
1985 
 
* * *
Лопата дворника скребется за окном –
Рассветная старательная мышь.
Но – себялюбица – мечтаю об одном,
Чтоб спать, как в юности,
                               как ты, мой мальчик, спишь.
А дворник – он герой. Легко ли так, скребком,
Февральский тротуар готовить для прохожих
И сон мой соскребать… Но час рассветный прожит,
Машины тарахтят о чем-то о своем,
По самой глубине по дню скольжу, по дну –
И вверх тянусь, в зенит, в его голубизну.
Над гололедицей, приклеенной к домам,
Живет другая глубь, и я уже причастна
К прохожим на ветру, к непуганым снегам
И выси надо мной, светящей безотказно.
1987 
 
* * *
Мне б каменщицей, сторожихой,
Сгребать бы снег и шпалы класть,
Покуда надо мною лихо
Не накуражилось бы всласть.

У мужика, у выпивохи
Тайком получку отбирать,
Зевотой подавляя вздохи,
Себя из ночи выдирать.

Я избалована судьбою.
Жизнь пощадила плоть мою.
Что ж с деревенской бабой вою,
С ней рождена в одном краю?

Интеллигентка, инородка –
Я соплеменница беды.
Меня хлестала та же плетка
И тот же снег мешал следы

Мои и горожанки хмурой,
Косящийся на профиль мой
И в ожиданье свеклы бурой
Стоящей за моей спиной.
1987 
 
Меж двух смертей

Памяти З. Аксельрода


1

Возил по местечку тележку с пивом
Дедушка мой, торгуя  вразлив.
Глядел на мальцов своих глазом тоскливым –
Бумагу марают, свечу запалив.
Горькое пиво – пенная грива –
В кусты откатились пробитые бочки.
Громили, куражились – это не диво,
А диво, что сын свои складные строчки
Читал нараспев – и за это в погром
Попал самый черный – и жизнь кверху дном.

Мой беженец-дед в путь отправился дальний,
Дремал под картузом на лавке вокзальной,
О сыне не знал, лишь в бреду его звал,
Когда прикатил на последний вокзал.

Горькое пиво – белая грива –
Остался он в строчке несуетливой
Да на портрете у сына другого.
Переселился в рисунок и слово.
С лавки вокзальной – на полку музея –
Деду не снилась такая затея,
Деду не снился такой оборот –
Мазила – один, а другой – рифмоплет.
1984 

2

Взгляд мечется. Руки невольно дрожат,
Но страх заглушаешь последнею шуткой,
Не зная еще, что ты в клещи зажат
Меж двух душегубок – и нет промежутка.

Над Минском твоим нависают враги.
Уже содрогнулись тюремные стены.
За дверью глазастой шныряют шаги,
Конвой суетится... Близки перемены.

Из клеток на улицу гонят штыки –
Под небом освистанным что за прогулки?
Но как от тебя мы в тот миг далеки –
В Москве затемненной, в затихшем проулке.

Не видели, как тяжело ты бежал,
Не видели, как твой сокамерник тощий
Фуфайкой укрыл тебя, и наповал 
Был выстрелом срезан, лишь кинулся к роще.

До газовой печи дойти не успев,
Сгорел ты от пули, родимой, российской.
Заглох твой растерянный, чуткий напев,
И нет виноватых, и нет обелиска.
1987
 
Декабрь в Переделкино
Это мерцающий свет Пастернака,
Это Чуковского длинные тени...
Благовест вешний сквозь занавесь мрака
Гид суматошный, турист из Монако,
Перелиставший тома сочинений...
На англо-бурском метель Пастернака
И Мойдодыр на верлибре французском...
Профиль и крест... Что им распрей клоака,
Что им до этого дегтя и лака –
В небе просторно. Но тесно и узко
В нашей зиме без конца и без краю,
Где не собрать замороженных строчек,
Где в сочиненьях сиятельный прочерк,
Где на устах не замок, так замочек,
Где в снегопад одиноко ныряю.
1988 
 
Эйзенштейн и художники
Эскизы фресок для кинофильма
«Иван Грозный» делали художники
И. Шпинель и М.Аксельрод

Иосиф и Меер, вас произвел в богомазы
Небом отмеченный, меченный славой Сергей.
Вы, иноверцы, в святую обитель пролазы,
Кистью махали, не зная царевых затей.

Делали фильм о владыке Руси Иоанне,
Сосо-самодержец
                   вам пальцем отечным грозил.
Вы же в опричном,
                  в покорном приказчичьем стане
Лики писали, и вас Всемогущий простил.

Мудрый священник, забыв иудейские козни,
Благословил,
                   осенил вас широким крестом,
Верно, о том не проведал владыка ваш грозный,
Только в Сергея по-прежнему тыкал перстом. 
1988
 
* * *
Эвакуация. Коптилка.
Над нею бабушка бормочет.
Разноязыких бед копилка,
Кобылы обреченной очи....

Старик-казах заносит палку,
Чтоб вызволить меня из драки...
На глиняном полу вповалку
В отрепьях каторжных поляки.

Затихли в памяти арыки,
И шепот бабушки все глуше.
 Младенца унимаю крики –
Моей раскосенькой Катюши.

О чем, захлебываясь, плачет
Горчайшими слезами детства?
Ужель и перед ней маячит
Неистребимый призрак бегства?
1988
 
* * *

Памяти А.Сахарова

Я из дому – проулок пахнет пряно.
В кровоподтеках занавес тумана,
Какое завтра прячется за ним?
Но повезло – в молочной есть сметана,
К прилавку подвигаюсь без обмана,
И думаю: живем, пока стоим.

Стоим полдня, чтоб взглядом покаянным
Проститься с праведником бездыханным,
С которым нам так горько повезло.
Прозрачен снег, и лица без изъяна,
И, может быть, отчаиваться рано,
Покуда ноги не совсем свело.
1990 
 
В деревне художников


1

Здесь гранаты висят
Над столом, где под вечер сидим.
Ты взрываешь снаряд,
Начиненный нектаром тугим.

Словно черно-зеленый агат –
Веток глянцевые лучи.
Кто позвал нас на этот парад,
По кустам разбросал кумачи?

На стене враскорячку
Задумчивый хамелеон.
Вновь решает задачку,
Чему уподобится он.

Нам с тобою, ему вопреки,
Уже поздно окраску менять.
Так мы к небу близки,
Что не стоит на жребий пенять.

Этот каменный стол
В поднебесном приморском саду –
Все, к чему ты пришел,
Что написано мне на роду.

2

Шакал шалеет, оглашает тьму.
Неймется и ему – да как пойму?
Освоил, бедный, лишь язык шакалий.
Его в гимназиях не обучали.
Не лучшая ль забава человечья –
Играть словами и менять наречья?
Во тьме, разноголосой, голубой,
Немой шакал хохочет над собой.
1993 
 
Пугало
Меж колоннами Вдовьего дома
На просторной безлюдной площадке
После школы играем с Томой,
К ней в квартиру забросив тетрадки.

Мяч упругий, как щеки Томы,
Пляшет молча у нас под руками.
Мягко, точно о сноп соломы,
Ударяется он о камни.

Я не слышу шлепков тяжелых,
Только вижу толпу на Садовой,
Только вижу людей серо-желтых, 
Цвета сумерек сорок восьмого.

Я не слышу улицы шумной –
На площадку дверь раскрывает
Наше пугало, наш полоумный –
Корчит рожи, хохочет, зевает.

В полосатой линялой пижаме,
В нахлобучке грязно-зеленой –
Пальцы врозь и вприпрыжку за нами,
В страхе замершими за колонной.

Ждем – сейчас ослабеет, устанет, 
Сядет, скрючась, на камень холодный,
Простодушной улыбкой поманит,
Беззащитный, беззлобный, бесплотный.

Дождались. Подружкин родитель
На убогого смотрит строго –
Аккуратный защитный китель,
Грудь, распахнутая широко –
 
И последний взгляд на паяца – 
Плачет дом по нему казенный.
Да и нам неохота смеяться –
Бьется мяч головой о колонны.
1997 
 
* * *

Памяти отца

– Еще человек, которого надо любить, –
Сказал мой отец, когда появился внук.
– Еще человек, которого надо любить, –
Сказала и я, когда появилась внучка.
Любил он, как жил. Мне ж бывало порой недосуг.
В работе души оставалась, видать, недоучкой.

Не знаю, откуда отец мой на внука глядит,
Не знаю куда ¬– с глаз долой – моя внучка пропала.
Но зряч мой отец. И оттуда он все мне простит –
И то, что любила не так и что думала мало,
И то, что пришлось размышлять, потому что
                                                            души  не хватало,
И то, что вдали от меня
                                   он сырою землею укрыт.
1998
 
* * *
Где-то высоко 
               рождается гром,
Где-то далёко 
                стучат топором.
В небе холодном
                огонь разожгли.
В поле бесплодном
                 репейник в пыли.
Где-то осока
                 растет у плетня,
У водостока
                 купают коня.
Где-то стреляют,
                  где-то поют.
Где-то стервятники
                  стаей снуют.
Кто-то судьбу свою 
                  переиначит.
Кто-то у бывшего Храма
                           заплачет, 
Слезы надежды
                на камень роняя…
Где-то отмается
               совесть больная. 
1996. 1999 
 
Воспоминания в понедельник
Печка не хочет топиться. Подтаявшие дрова
не поддаются, блажат – только что из сарая.   
Куда им за жизнь цепляться?
              Где корень, где ствол, где листва?
Рыхлая древесина, тлеющая, сырая.

Груда старых газет припасена на растопку.
Ветхим ватином заткнуты
                              в дверях и окошках щели.
Старательно нарезаю
                          длинных бумажек стопку.
Голову не поднимая, мама читает в постели.

Чего еще надо печке?
Сдалась огню древесина!
Отец разогнулся, курит, дым завивает
                                                       в колечки.
Покряхтывает голландка.
                               Обходимся без керосина –
он наготове, в бидоне. Продается в лавке, 
                где свечки,тянучки, спички, булавки –
в полуподвальной лавке,
где купила я красную ленту,
                              которую в косы вплетаю...
Чуточку чад горчит...
                                 Зажмурившись, улетаю                    
в натопленное небо –
                                    на бантах – на двух крылах. 
Пропасть... Скалятся тигры.
                                Желтый, как пламя, страх.
 Вскрикиваю. Просыпаюсь.
                               В желтых обложках книжки 
глядят на меня привычно –  Дега, Сезанн, Ренуар.

Последние искры в голландке.
                                Памяти гаснущей вспышки...

Хватит. Наскучил компьютер. У нас йом-шени*, базар.
Деревья вечнозеленые, жара сухого излишки.
2000 
*  Понедельник (иврит)
 
* * *
Тот небосклон
              дождями изможден,
а этот – солнцем... 
              Велико ль различье?
Подснежник – там,
           а здесь ро-до-ден-дрон
подсолнечный,
             краснея, влагу кличет.
Пустое... Не докличется никак.
Так мы с тобой разведены,
                                разъяты...

Но разве мы расстались хоть на шаг,
в ладони века общего зажаты?
2000
 
Огни большого города
Огромный город, коротышка Чарли.
Цветочница в хитончике из марли
Надежду за немой улыбкой прячет
И видит в прозорливости незрячей,
Как семенящие его шажки
И растопыренные башмаки
Вот-вот махнут над временем. Прыжок –
И воспарит примятый котелок 
Над модами, погодами, порядками,
Чумными, золотыми лихорадками...

Труху столетья Чарли отряхнет,
Как бомж, в ночном тоннеле прикорнет,
И правнучка той девушки незрячей
С ним рядом сядет, ноги раскорячит,
С прилипчивой улыбкою похмелья
Разбудит, клянча курева иль зелья...

Смущенно шляпу приподнимет Чарли,
Попятится - и в новый век отчалит.
 1999
 
Четыре трепещущих дня

1

Дождь над Парижем 

Серебряный дождь
                     над Парижем моих сновидений.
Серебряный дождь наяву
                      над прозрачною чернью мансард.
Сквозь мерцания августа
                      плещутся, льются ступени,
И блестит Люксембургский,
                      не знающий времени, сад.


Льются толпы, и я в них –
                        сухая песчинка Арада.
Льются речи – их капли
                        едва задевают меня.
Я зонта не раскрою,
                   мне дождь поднесен, как награда.                                          
Мне, прожившей так долго –
                         четыре трепещущих дня!

2
 
Звездная ночь в Арле 

Здесь буйствовал мистраль,
Мольберт сбивая с ног.
Оцепеневший Арль.
Невидимый Ван Гог.

Арены пустота,
Болотный потный чад.
Лишь две клешни моста –
В тот желтый Арль возврат.

Прогулке вышел срок,
И город ночь простер,
Торжественный, как рок.
Как собственный собор.

Туристы в номерах
В экран вперили взгляд...
В лиловых небесах
Подсолнухи горят.                      
             
3
                                                             
Проезжая город Коньяк 

Над крышами этого городка
Кружились пьяные облака.
Под черепицами Коньяка
Сверкали окна, как фляг бока.
Космы по синеве разметав,
Венок нацепив из небесных трав,
Бахус для нас не жалел забав,
И, подпевая Эдит Пиаф,
Автобус хмелел, хохотал, стонал,
Былые застолья припоминал
И тот армянский, тот золотой –
А этот, по слухам, как чай спитой –
Так разошлись, распалились так,
Что не заметили город Коньяк.
2000
 
Торнадо в Лондоне
Меж Букингемским дворцом 
                                 и Вестминстером
Так закружило миссис и мистера,
Так их подбросило, так понесло,
Так заплескалось, забило крыло
Мокрой, ополоумевшей птицы –
Зонт наизнанку, голые спицы –
Что не подняться и не спуститься,
Слиться с дождем без имен и прозвания –
Плюнуло, сдунуло век проживания...
Миссис и мистер. Великобритания.
Декабрь 2000
 
* * *
«У вечности ворует всякий,
А вечность, как морской песок...»
О. Мандельштам

Да, вечность, как морской песок,
Однако не у нас в пустыне,
Здесь прочности не мерян срок –
Не раскалится, не остынет.
Ребенок или сам Господь
Набил здесь формочки камнями,
И опрокинутая плоть
Неуязвима под ветрами.
Песчинки мечутся над ней,
Как волосинки после стрижки.
Бесцеремонный суховей
Изнемогает от одышки.
А вечность – что ж? Слегка пылит
И потешается над нами.
И лишь саму себя сулит
Нам, мельтешащим меж камнями.
2000
 
* * *
Кому – успех,
Кому – успеть.
Не до утех –
Сказать, пропеть.
Услышат ли тебя –
               Бог весть.

Словечко бы –
               от Бога весть
Вдохнуть –- 
             и дух перевести,
Чтобы откликнуться:
                 –  Прости!
Чтобы вобрать, разинув рот,
Щепоть последнюю щедрот.
2000
 
Похвала ночи
Весь день, уставившийся в зеркала –
В глаза домов и стекла ветровые –
Мне хочется увидеть, как впервые,
Когда с ним в детстве шашни завела.
Мне хочется к порядку ночь призвать,
Упрямую в своем борзописанье.
Зачем меня укладывать в кровать
И забавлять придуманными снами?

Не удивляет виршеплета жар –
Писака к тиражам неравнодушен.
Она ж навязывает экземпляр
Единственный, и ты ему послушен.
Ему покорствуешь, как божеству.	
Твой день ночной вернее дня дневного.
Во сне  младенец, старец наяву,
И первый дубль – лишь повод для второго. 
2000 
 
Октябрь, 2000
Нежить – и жизни 
                             струящийся взгляд...
Как удивительно – пули летят
И с ними дождь заодно.
Разве нам все равно,          
Что наползающее пятно –
Не туча, желанная, дождевая,
А сгусток ненависти сухой.
Перемешалась влага живая
С брызгами пламени над головой...

У этих детей, как в детстве моем,
Затемнено окно...
Спасемся ли мы,  коль двери замкнем,
Коль уши заткнем, 
Коль души заткнем?
Громом пробиты мешки с песком...
Неужто же все равно?
 
 
Автобус в марте

1

Везут куда-то танки,
Застрял автобус наш.
Водитель на баранке
Отстукивает марш.

Вновь смотрим креслам в спину.
Защелкнулся баул.
К слепому бедуину
Заснув, солдат прильнул.

Листая осторожно,
К псалмам прильнул другой
И видит год безбожный
И танки под горой.

 2

Забьемся в хвост, чтоб улизнуть от пасти,
В которой щелкают транзисторные страсти,
Где голос власти, резок и высок,
Посулы рассыпает, как песок.

А за окном лиловые предплечья
Весенних рощ, за ними море плещет.
Угрюмые небритые холмы
Знать не хотят, о чем печемся мы.
Но маки с нами не спешат проститься,
Неистовы, как хоровод Матисса.
2000
 
Кофе под "хронику дня"
Разве не славно пить кофе под "Хронику дня",
Разве не славно помешивать ложечкой в чашке,
Слыша в пол-уха, что завтра не станет меня,
Или не завтра и есть еще месяц в кармашке.

Блажь. Репортаж. Черный кофе.
                                         Последний глоток.
Кнопку нажала. Порядок. Все тихо-спокойно.
Тоже мне новость –  Восток, и взаправду, Восток,
Где испокон чуть разбойно и капельку знойно.

Гости пришли. Притворяемся все впятером:
– Слышали? Слышали? Снова в России ненастно.
Взрыв за окном? Да помилуйте. Это же гром
Где-то в Чечне... А над нами ни облачка. Ясно.
Январь, 2001 
 
* * *
Как трудно ты спишь,
                    как ты места себе не находишь.
Как трудно мне слышать
                      признанья, неслышные днем...
Двухместная крепость. Глаза торопливо отводишь,
Боишься увидеть тревогу во взгляде моем.
       
Скорее на волю, скорее садись за баранку, 
Приемник включим, про "богему" споет Азнавур,
И будет нам застить дорогу,
                                           спеша спозаранку,
Автомобильный,  под музыку вьющийся шнур.

Крутой серпантин,
                           привередливый, как сновиденье,
Нам открывает за каждой своей запятой 
Безоблачной выси распахнутое свеченье,
Безбурного моря горячий зеленый настой.

Чернеет асфальт обновленный,
                                     дорога бесстрастна.
Твой профиль спокойный, 
                           надежно  пристегнут ремень.
Высокое солнце сопутствует нам не напрасно –
Не подпускает ночную грозящую тень.  
2001
 
Два клоуна

В.Полунину

Как доверчив влюбленный клоун,
Как потешно голову клонит,
Обнимает вешалку в шляпе,
Пустоту простодушно облапив.
Как забавно любовь хоронит,
Бестелесный – жердь в балахоне,
Бессловесный... Картошкой нос
Покраснел от смеха и слез. 
                                     
Лицедейство, кураж, клоунада.
Жест, гримаска, и слов не надо.
А другой – на галерке – клоун,
Только слову бивший поклоны,
Ускользнувшему, не спросясь –
Задохнулся, ревнуя, смеясь,
И вприпрыжку домой...
                       Дверь захлопнул
И хромую вешалку обнял.
2001
 
Глупая Эльза

Перечитывая братьев Гримм

Места себе не находит Эльза:
Родится сынок, и в погреб залезет,
А там в затаившейся тишине
Злодейка-мотыга висит на стене...
Но как уследишь? Едва из пеленок,
В погреб полез егоза-постреленок:
Наткнулся на крышку в дощатом полу,
И  вниз, по ступенькам, в пахучую мглу,
Шарит фонариком –  десять ватт –
Можно обследовать все подряд:
Ведра, бутылки, банки и крынки,
Расположиться посерединке –
Между яблоками в корзинке
И крутобокой капустой в мешке,
И посидеть на ее башке.
Мотыги здесь и в помине нет,
Но со ступенек крадется свет,
Кличет ребенка, глазом косит,
А на свету мотыга висит.
2001
 
* * *
Когда Господь меня не посещал
(Да и поныне наши встречи редки),
Кто мной руководил и кто прощал –
Не вы ль,  мои не узнанные предки?

На та ль прабабушка — дагерротип
Коричневый,  взирающий бесстрастно?
Меня старуха эта не простит –
Остаться безымянной не согласна.

Сухая, чопорная... Муж-раввин
Вперился в объектив суровым оком.
Кем в самом деле был сей господин,
Лишь в маминой фамилии намеком...*

И если, правда, вы моя родня –
Все Рубины, все Рабины, все раввы,
За что же вера обошла меня –
Мерцанье мирное надмирной славы?

В субботний вечер, в трепете свечей,
Стыдясь, не нахожу, куда мне деться.
Душе ни холодней, ни горячей,
И чем заполнить то, что пусто с детства?

Чем жизнь моя была озарена,
Какой светильник согревает ночи?
Звенит и леденит среди темна
Прилипчивый немолкнущий  звоночек,

Который я, с природою хитря,
Ее же голосами заглушаю –
То моросью – капризом января,
То зноем, вздыбленным навстречу маю,

То голосами тех, кого люблю,
То окликами тех, кого любила...
В пустую стопку хмель стиха волью,
И будь что будет,
                            или будь, что было.
2001 
* Фамилия  мамы Рубина
 
Старый ясень

 1

Хроническою хворью перекошен,
Состарился, поди, тот ясень за окном.
Теперь инжир хранит наш новый дом,
Стал за пять лет красавцем бледнокожим.
Как Шива, многорук, просторные ладони
Доверчиво он к небу протянул
И к двухэтажному  жилью на склоне,
Где пес в окне в ответ ему зевнул.
Вот так и сторожат покой наш прихотливый
Обрюзгший пес и девственный инжир.
А в ставни бьется злобный и визгливый
Осенний смог, и дерево дрожит.
Октябрь, 2000 

 2

Репродуктор заводит напев горловой
На  почти что понятном иврите...
А вчера ураган расправлялся с Москвой,
Да такой – не бывало сердитей.

И ворвавшись в жилье, где давно меня нет,
Где распахнуты окна чужие,
Собеседник мой – ясень – упал на паркет,
Только листья – глаза его – жили.

Он пустую квартиру успел разглядеть
И успел мне шепнуть: " Помогите"!
Но нигде меня нет, и его нет нигде.
За стеною поют на иврите.
2001
 
День в июле
Солнце тонет в сауне.
Жар жирует, шпарит.
Горы в сером саване.
Шалый голубь шарит,
Стонет на балконе...
На вседневном фоне      
Неизменность быта:
Пыльный куст в "салоне",
Суп в пакете, пита.
И под чай вечерний
Новости ночные  –
По небесной черни
Камни ледяные.
2001
 
* * *
Пушки усердствуют, муза молчит,
Правила  соблюдая.
Молчит-ворчит, 
                         как буравчик скворчит
Эвтерпа моя седая.
А я уговаривать, лебезить,
Сулю в музьíку зарыться,
Хаос дактилем отразить,
За ставнями рифм укрыться
И память ее пробудить наконец:
«Опомнись, разрушили Трою,
Но песни о ней пел неюный слепец
С юной твоей сестрою».
2001
 
Похвальное слово технике
Я в детстве несытом все пуще
О технике скромной мечтала:
На стенку б тарелку поющую,
На дверь бы кружочек металла –

Пускай он звонит, надрывается,
Я б всем открывала не глядя!
И радио пусть заливается:
"Врагу не уступим ни пяди!"

Над нашим двором догорали
И вспыхивали фейерверки.
Мы головы к ним задирали –
Питомцы войны, недомерки.

Забыты тетрадки, отметки.
Неслась по двору "Кукарача".
В апрельское небо соседки
Глядели, надеясь и плача...

Сбылось. Не напрасно мечтала –
Звонки, голоса издалека.
Сама я далекою стала,
Замолкнув, исчезнув до срока.

А техника – дивное диво:
Поет, исцеляет, стреляет.
Да только звонок с переливом
Никто нажимать не желает...
2001
 
* * *
Что будет с нами – мудрецами,
Когда орда из-за горы
Нахлынет, чтоб сразиться с нами
За соломоновы шатры?

Куда ты, мудрость, подевалась?
Искать твой прах в каких горах?
Не эта ль бездна открывалась
Пророкам в их бесстрашных снах?

Неужто ум слабей бездумья,
Борьба за власть сильней, чем власть?
Зажата безднами, бреду я,
Еще не надеясь не пропасть.

Быть может, у листвы зеленой
Храбрее и мудрее сны?
О чем мечтали анемоны,
Вчерашним ветром снесены?..
2001 
 
Отдых на Синае
Там рыжие псы, от велика до мала,
Не сворою, а безобидной ватагой
Шли с нами вдоль сине-песочного вала,
Слегка орошенного теплою влагой,
Синайскою ночью, египетской тьмою,
Которая нам только утро сулила.
Кораллы играли под тихой водою,
Октябрьское солнце со сдержанной силой
Лилось на шатры, на ковры и подушки,
На блестки диванов, тарелки с макрелью.
Купальников, плавок цветные ракушки,
Не споря с округой, нарядно пестрели.
С руки мы кормили осла и верблюда,
Глядели на встречных ночных без опаски...
Как быстро забылось узорное чудо –
Восточные витиеватые сказки.
2002