Стена в пустыне

(М. Яхилевич живопись) – Иерусалим, «Alphabet», 2000, 156 стр.

 
Вариации
«Болящий дух врачует песнопенье...»
Е. Боратынский
1
 
Песенку пропела, 
Хорошо ли, плохо,
Мне какое дело?
Просто – вместо вздоха,
Просто – вместо плача,
Гласных перекличка.
Промах ли, удача –
Все одно. Привычка.
Просто вместо стона
Несколько созвучий
Песни немудреной
Меж стеной и тучей.
 
2

Не вздыхать, не плакать,
Не молиться в Храме –
Заповедь писаки –
Знай, сорить словами,
Музу, точно клячу,
Нудить без поблажки.
Вот и я не плачу,
Только  рву бумажки.
С полусдохшей музой
Удеру от яви.
Скинуть долю груза
Разве я не вправе?
1998
 
* * *
Восторг лучей, врывающихся с маем,
Азартные укусы мошкары
И сквознячок, который мы впускаем
В окно и дверь до завтрашней жары.

Цветок в горшке, самоуправный, пряный,
Снаружи зелен, на просвет багров.
Холодный борщ с нежирною сметаной,
Согласно предписаньям докторов.

И брось о возрасте…Считай, что двадцать,
Спрячь календарь, не наблюдай часы.
Вглядись, как не желают расставаться
Усохший лист и капелька росы.
1996
 
* * *
Здесь ромашки такой белизны,
                              словно им не опасны  ожоги.                                                                           
Цветок оборвать, погадать – но зачем и о ком?
Не хлопочу о любви. Подвожу помаленьку итоги.
Я почти научилась дышать.
                              Я готовлюсь к полету тайком.
С тем что было, что будет 
                              решила почти полюбовно.
Лепестки облаков, как ромашки, все выше, белей.
Я забыла о прежних страстях.
                              Только страх расставанья  греховный                                                                             
Машет лоскутьями черными
                              над головою моей.
1997 
 
Песенка о трех платьях
В белом платье подвенечном
Я тебя ждала.
В бело-звездном, бело-млечном
Двух шагов я не прошла.
Возмечтав о счастье вечном,
Кружева изорвала.

Платье красное надела.
Говорили: " Слишком смело!"
Враки! В самый раз.
По листве ступала алой,
Задохнувшейся, усталой,
Красной без прикрас.

В платье черном, в платье скорбном
От тебя уйду.
Небольшой оставлю короб
На виду.
Там найдешь в строке пристрастной
Белый день, закат мой красный,
Черную беду.
 1998 
 
* * *
Деревня Пагубино, речка Озерна.
Татарник красный –  наглый, как плакат –
Зовут меня к той пагубе, назад,
Где лишь вчера, самой себе верна,
Плыла одна на медленный закат,
Вверх уходя от илистого дна.
Был, как вода, не омрачен мой взгляд,
Когда смотрела на сухую ель,
Коричневую, в паутине дней,
Вцепившуюся в дряблый косогор,
Где зова не слыхать других земель.

Ей пагуба своя чужих верней
И предпочтительнее свой позор.
1998 
 
Воспоминания
о подмосковном дожде
Шел на цыпочках сперва,
Осторожно, мимо солнца.
А теперь... Держись, листва,
Вон как мокрый клен трясется –
От боязни за себя,
За кафтан червонно-рыжий.
Собственный напев дробя,
Дождь стучит смычком по крыше,
Будто хочет на покой,
Долгим бегом утомленный,
Будто рвется к нам с тобой,
Пес мой сонный, цвета клена.
Как нас много собралось
Этим днем немноголюдным:
Клен, и дождь, и я, и пес
На своем ковре лоскутном.
 1998 
 
Русским поэтам
«Над вымыслом слезами обольюсь...»
А.С. Пушкин
1

Трагедию сначала сочинять,
Потом ее героем становиться.
Невольник слова – не на что пенять –
Нет воли продохнуть иль протрезвиться.

Ослушнику послушен только слух
И музыкой подсказанное слово.
Что небеса – лишь клочковатый пух,
Покуда нет словесного покрова.

Ты каменного гостя сам впустил,
И черный человек - твоя химера.
Но вымысел твой зова не простил,
Воздал за приглашенье полной мерой.

От Черной речки и до Англетера,
И дальше, дальше – посвист черных крыл.
 1998 

2
«Меж стенания надгробного
Долг повелевает - петь»
М. Цветаева
Не раз себе надгробную пела,
Не знала, что этот – последний раз.
Пела заносчиво, слишком смело,
С необоримым борясь.

Искру предчувствия музыка прячет.
Слов окончательных нет.
Что сломан голос, что звук утрачен,
Не разумеет поэт.
 1998 
 
 
Сон о танцевальном классе
«Куда так проворно, жидовка младая...»
М.Ю. Лермонтов
Танцую. Топчутся вокруг
Плясуньи, не совсем младые.
Их каблуков не точен стук,
Прически высятся седые,
Окрашенные в пламя дня,
Окрашенные в сумрак ночи,
Примерно так, как у меня.
Нас балетмейстер в звезды прочит,
Кричит, стучит: " Батман тандю!"
Меня не слушаются ноги, 
По безучастному дождю,
По оседающей дороге
Плетусь в балетных башмачках
На еле слышный звон трамвая.
По мостовой скользит впотьмах
Огней прерывистая стая.
Крахмальный, как пуанты, снег
Ложится на асфальт осенний,
И неподвижен мой побег,
Лишь сходятся, как в танце, тени.
Мне сто или пятнадцать лет?
Всплывают, пропадают лица.
Никак не кончится балет –
Ни выпрыгнуть, ни провалиться.
1998   
 
* * *
Прокрустово ложе России –
Ноги целы, сыскать бы голову.
Живу безголовая. Ноги босые
Песком раскаленным исколоты.

Мысли остались на улице Бронной
Вместе с моей головой оброненной.
Плачу, сгорая, по белым лесам.
Плачу, сняв голову, по волосам.
 1998 
 
На чужом берегу
(Отрывок из ненаписанной поэмы)

Ни кола,
Ни двора.
Пожила –
И пора.

Крик гусей
На пруду.
По Расее 
Иду.

Что мой день,
То и ночь.
Кочка, пень –
Сутки прочь.

Ни родни,
Ни дружка.
Лишь огни
Да река.

То ль в реке,
То ль в пруду
Я беду
Разведу –

На чужом 
Берегу.
На вчерашнем
Снегу.  
1998 
 
Два стихотворения
Ф.                  
1

Затворяешь за собою дверь–
Я выбрасываю горстку пепла.
Сколько лет – попробуй-ка  измерь –
Тишина курящаяся крепла –
Лекарка, утешница твоя.
Дым сворачивался, как змея.

Дверь молчит, и телефон немой.
Борщ варю, смываю сок свекольный.
Час, другой – и ты придешь домой.
Кресло, телевизор. Матч футбольный,
Гол пропущен... Время ль обсуждать,
Перемен каких пора нам ждать?
Сигарета. Борщ. Молчать не больно.

2

Уже мы все с тобой преодолели.
Уже ты был своим.
Уже ты был чужим.
Давно упреками переболели,
Непоправимых слов не говорим.

Отставил чашку жестом угловатым.
Не поднимая глаз, " пока" сказал...
Но разве ты расстанешься с канатом,
Который нас однажды повязал?

Не надо слов. Скрывайся. Хлопай дверью.
Пускай тебя – не знаю что – зовет.
А я,  в молчанье вслушиваясь, верю,
Что нам в нерасставанье повезет.
1998
 
* * *
Когда я шла к нему по спящей мостовой,
Меня вел свет, во мне и в нем горящий.
И вот – к тебе по непролазной чаще,
Сквозь строй теней, из прошлого смотрящий,
Сквозь молчаливый, неподвижный строй.

Когда я шла к нему по тусклому песку,
И мартовский прибой, холодный и кичливый,
Касался ног моих, какой была счастливой,
Как доверялась я пустой возне прилива,
Казалось, чуть нагнусь – и жемчуг извлеку.

Когда я шла к нему по спящей мостовой,
Когда я шла к нему знобящим побережьем...
Ты скажешь: «Не смеши, ведь это было прежде» –
И прав – сама к себе я жестче и небрежней,
И не к нему – к тебе –  с повинной головой
1983
 
* * *
На древесине нежной
Слоистая кора.
Болезнь все безнадежней,
Но боль не так остра.

Дробилась жизнь на годы,
И раскрошилась вмиг.
Нет власти у природы –
Господь, лишь Ты велик!
 
Дозволь вернуться к Свету.
Пусть жертвенник пунцов,
Не призови к ответу 
За темный грех отцов!

За что сгорают ветки
В пылающей пыли,
И в чем виновны предки
Дерев Твоей земли?               
1998 
 
* * *
Капли дождя на деревьях, как почки.
Если б из них вдруг да выклюнуть строчки!

Ветки просохли, ветер утих.
Солнцем сожжен не пробившийся стих.

Точно любовь, померещилась строчка
И ускользнула – разрыв иль отсрочка?

Я все ждала у раскрытых дверей,
Не замечая, как вырос пырей,

Как под окном разрасталась осока.
Строчка-любовь улизнула до срока.
 1998
 
* * *
У рубашки на веревке
Руки вялые повисли.
Я бреду по рыхлой бровке,
Мысли, как дороги, скисли.

Ковыляю вдоль канавы,
Небом до краев залитой.
Каждый камушек корявый
Улыбается, умытый.

Что же снова помешало
Радоваться вместе с ними?
Чтоб душа не обветшала,
Я свое забуду имя.   

Позабуду непогоду,
Злополучие забуду.
Буду я глядеться в воду,
В переливчатое блюдо.

Кто-то близко, кто-то рядом –
Подошел к воде склониться.
Я смотрю стеклянным взглядом
На расплывшиеся лица...

А назавтра нет канавы,
И зеркал нет разливанных.
Только без названий травы,
Только лица безымянных.
  
Только день, усохший, пресный,
Не запрятанный в гербарий,
Затерявшийся, безвестный,
Как скорлупка на базаре.
1998
 
* * *
Мой раскаленный дом оледенел.
Под люстрой бьется мотылек, как парус.
В отчаянии плотном нету пауз,
Нет воздуха. Весь мир оцепенел.

Неужто весь? В окно мое летит
Речь неразборчивая, шепот шины,
И снова я с настырностью мышиной
Скребу пером. Бумага шелестит.
 1998  
 
Мечта живописца
Мише
Я хочу такую мастерскую,
Чтоб в одном окне лилась пустыня,
Чтоб в другом зеленую иссиня
Вечно видеть полосу морскую,
В третьем – чтобы улицы косые
Вдоль Оки, где ветер жмется к  ветлам,
Чтоб жестоковыйные, сухие
Горы высились в окне четвертом.

Пятое окно бы и шестое,
Чтобы в них жилье под черепицей,
Чтобы пахло шашлыком и пиццей,
Чтобы небо, светом налитое,
Над поселком мягко трепетало...

Мне бы сотни окон недостало,
Отчего ж единственное снится?
1998
 
Старая ваза
Кажется, себя я отучила
От предметов, брошенных давно.
Телевизор вечером включила
И увидела мое окно.

Тополь в снежной траченной попоне,
Тычется в стекло  его рука.
Стопка книг, широкий подоконник,
Ваза на краю и три цветка.

Эта ваза – чей-то дар дешевый, 
Ширпотреб, не более того.
Две переплетенные подковы –
Знак двойного счастья моего.

Счастья – исчезать и возвращаться
Памятью, как будто наяву,
Счастья – расставаясь, обольщаться – 
Пусть в двух жизнях, но еще живу. 
1998
 
* * *
Я верю, Господи, в Тебя,
Но я себе не верю,
Как будто бы душой кривлю,
К Тебе взываю всуе,
Как будто о своем скорбя,
Себя Тобой не мерю,
И больше вечности люблю
Свою тропу земную.

Ты видишь, жизнь моя скудна –
Разбитое корыто.
Но пощади моих детей,
Даруй им милосердье!
Как велика моя вина,
Лишь нам с Тобой открыто.
Что взять с меня? Остаток дней
И позднее усердье.

Что взять Тебе, кто всех щедрей?
Ты взял, кого любила,
Кому определил Ты срок,
Кто жил, не зная срока.
Но пощади моих детей,
Спаси их и помилуй!
Дозволь мне заплатить оброк
Отдельно, одиноко.  
 1998
 
Старьевщик
" Альте захен, альте захен",* –
Бедуин кричит на идиш.
Мамелошн -"альте захен"–
Разве этим нас обидишь?
Надрывается старьевщик:
– Позабудь свое местечко,
Был твой дед перелицовщик,
Просидел свой век за печкой.
Как сюртук того портняжки,
Твой язык перелицован,
Как братишкины рубашки,
Как наследие отцово...

Погоди, старьевщик юный,
Вынесу тебе, пожалуй,
Эти порванные струны,
Этот говор обветшалый.
От завещанного мамой
Мне остались слов осколки.
Пыль ее святого Храма
Ты трясешь в своей кошелке. 
1998 

* Старые вещи (идиш, искаж.) 
 
* * *
Дерево в наряде белом
С ароматом оголтелым,
Назовись, ответь!
Что же ты киваешь сухо?
Может, мне достанет слуха,
Чтоб с тобою петь.   

На кустах красны береты -
То дуэты, то квартеты
Музыки цветной.
Песенки мои пропеты.
Топчутся автопортреты
В книжке записной.
1998 
 
После сессии

О. Чухонцеву

Торчали елки из горы, 
Как перья из подушки,
В те стародавние поры,
Когда мои подружки,
Поутру, чуть продрав глаза,
Скатившись вниз по склону,
Неслись гурьбою на базар
По Новому Афону.
Как мы рвались на запах дынь,
Впивались в  абрикосы,
Преодолев истмат, латынь
И прочие торосы.

На даче до колен лопух,
Скулёж нравоучений,
А здесь хмельной кавказский дух,
Здесь призрак приключений.
И я, ровесницам под стать,
На пляж, с надеждой тайной
Шла камушки перебирать
И взгляд ловить случайный.
Все приключенья позади.
Отзеленела Рица.
Попробуй тот Кавказ найди, 
Те солнечные лица.                     
И мне судить о нем смешно –
Той давешней школярке.
Перебродившее вино.
Расколотые чарки.
1998 
 
Вечерний сюжет
В промежутке, когда ни светло, ни темно,
Черно-белым наброском сюжета
Новоселы сойдутся стучать в домино,
Как в Москве, когда отпуск и лето.
Сдвинут лавки тесней за дощатым столом
В невзначай обретенном Араде,
И усядутся жены мечтать о былом,
О бакинском и минском укладе.
А за ними  Черемушки. Правда, бетон,
Раскаляется за день некстати....
Разве это сюжет? Это попросту фон,
Это горы горят на закате,
Русской речью вечернею взяты в полон –
Наш язык вожделеет к прохладе –
Но порою иврит рвется прочь из окон,
Заверяя, что он не в накладе.
Полосатого облака гаснет наряд,
Вот подол уже с крышами вровень.
Спит иврит. Русский спит. Лишь глядят на Арад
Кнопки белые в  черном покрове.
1998
 
* * *

Памяти С.Д.

Ялта безлюдная. Мы вдвоем.
Год шестьдесят девятый.
Мы заплатили за весь окоем –
Так мы были богаты.

Четверть века транжирила я.
Казалось, запас бесконечен.
Море сухое. Пустая бадья.
Мне расплатиться нечем.
1998 
 
В ожидании зимы
Ночью дождь побежит,
Кровля чует, дрожит –
Это осенью было нездешней.
Здесь-то ветер шустрит,
Прыгнет вниз, воспарит,
Все равно – что осенний, что вешний.

Занавески взметнет,
Книги на пол швырнет –
Русской грамоты не разумеет.
Скинет с полок горшки,
Разобьет в черепки,
Он хозяин, он  барин, он смеет.

Как порывы  резки!
Прожитого клочки,
Землю с пола, цветы подметаю.
Лишь на то и годна,
Сквозняком сметена.
Сколько можно барахтаться с краю?

А дождей дребедень –
Только миг, только день,
Домолиться, докаяться надо. 
Всемогущий спасет,
Коль к зиме допасет
Смуглых ветров непьющее стадо.
1998
 
* * *
Пустынные дожди,
Пустой пустынный город. 
Сверни за поворот,
И там лишь поворот,
Еще один, еще –
И дождь накроет гору,
Цветной кирпич дорог
Бичами отдерет.

А, впрочем, ни холмам –
Пустынникам горбатым,
Ни улицам, ни мне
Здесь ливень нипочем –
Летел потолковать,
В сердцах бранился градом,
Без отклика притих
Отдал концы молчком.
1999
 
После грозы
В свет уставясь головою,
Елка вывесила хвою
На просушку, как белье.
И мое житье-бытье
Развиднеется, быть может.
Хищный день, похоже, прожит.
Но последняя, одна,
Туча, как вчера, черна,
Ненароком вспомянула
Утоленный Божий гнев
И, вздохнув, слезу смахнула,
Нехотя меня задев.
1998
 
Три часа пополуночи
Шторы играли с ветром.
Ласки и мне перепало.
Еще не пахло рассветом,
А сном подавно. Трепало
Раскрытую под вечер книжку,
Кряхтели просевшие двери,
Смиряя дневную одышку.
Подушки – пузатые звери –
Чернели на скомканном ложе.

Я лампу не зажигала
И на балконе, как в ложе,
Расположилась. Начало,
Или конец был действа
Меж звездами и фонарями?
Напрасно старалась вглядеться
В невидимый свет над горами –
Он тихо меня коснулся,
Как ветер, как легкие шторы.
Город зевнул, отряхнулся,
И крыши взбежали на горы.
1998
 
Прощание с Прибалтикой

Владимиру Свирскому

На ветви упали беленого неба кристаллы.
Сосны разбушевались, силятся их стряхнуть.
По марту прибрежному ветер шатается шалый,
Никак не уймется, не выберет, что стрельнуть.
Снег с пеной мешается, тает и гибнет, рождая
Застывшие брызги, под ними дрожит изумруд.
Янтарная капля в песке притаилась нагая.
Не тронем ее. Ювелиры потом подберут.

Прибалтика в марте. Как мало потрачено краски.
Как много оттенков в себя вобрала акварель.
Мы тихо уйдем. Мы покамест боимся огласки.
Но бережно так, как младенца несут в колыбель,
Тебя унесем на завещанное побережье,
Над коим восходит огромный слепящий янтарь.
Сжигает и плавит все наши сегодня и прежде,
И твердой рукой пишет заново наш календарь. 
1998 
 
Вестфалия
Сыну
1
Последний день в Кельне 

В последний, от тебя далекий час
Почудилось, что рушится отвесно
Собора знаменитого каркас
Со всею филигранью поднебесной,

И я решилась позвонить тебе,
Вошла в грохочущий сумбур вокзала.
У тумбы круглой в очередь к Судьбе,
Угрозу урезонивая, стала. 

...Свою красу ненужно громоздит
Над скобкой автомата храм узорный.
Как будто не было. Снесен, забыт.
Лишь голос,  дрогнувший в мембране черной.  
1998 

2
Изерлон 

И вот мы вместе... Тот чрезмерный храм
Маячит в Кельне, не опасный нам.
Затерянный, безвестный Изерлон –
Дождем притушен колокольный звон,
Как в той деревне, между тех стволов,
Когда Всевышний не был к нам суров,
Хранил заблудших ...Если бы и впредь...
Тропинка. Пруд. Февральская мокредь.

За шторами ни щелки, ни одной,
Густая мгла за каменной стеной.
Нетороплив прижимистый рассвет,
В нем ни посулов, ни угрозы нет.
Приветлив лже-готический фасад,
В просторном блюде нежится салат,
Улыбчивые, шумные стряпухи
Нас потчуют, хоть мы постыдно глухи.
Уютный пруд. Ленивый небосвод.
Недвижно утка чинная плывет,
Как трубка телефонная, черна...
Весенний дождь, надежда, тишина...
2000
 
* * *
Ненадеванные платья,
Неговоренные речи,
Нераскрытые объятья,
Несвершившиеся встречи.

Я застряла в лифте темном,
Не поднявшись, не спустившись.
В лифте темном, неподъемном,
Не простясь, не расплатившись.

Нахожу на ощупь кнопки.
Жму на все подряд вслепую.
Зов мой из ночной коробки
Падает в нору пустую.

Меркнет, мечется  сознанье,
Схваченное паутиной.
Но прощенье, воздаянье,
Луч во тьме – улыбка сына.
1998
 
* * *
Памяти мамы
Покос лимонный,
Лес темно-зеленый,
Все гуще запахи, все память горше.
Взгляни на солнце и глаза прикрой –
Увидишь небо в розовый горошек,
И Подмосковья стертые перроны,
И юной мамы сарафан рябой.

Леса редеют,
Тени коротеют,
Прозрачные израильские сосны
Невысоки,  друг друга не теснят.
Лучи буравят тучу, рощу греют,
И пробиваются сквозь воздух сонный
Головки несмышленышей-маслят…

А сыну недосуг. Пора в машину.
С кроссовок счистим хвоистую глину,
Пора и мне кормить и провожать,
И вспоминать, как в утреннем тумане
Прощалась с  мамой, как она заране
Готовилась тревожиться и ждать.
1998 
 
* * *

Памяти отца

Мне снятся красные пейзажи,
Деревья, алым залитые,
Заборы красные на страже
Домов багровых, и пустые
Меж кирпича окон глазницы.
Мне красная картина снится,
Художник снится в красной робе,
Кистей пунцовая щетина,
Мне снится красное надгробье,
И над кладбищенскою глиной
Висящая, как плеть, калина.

Сон в полчаса всю жизнь ославит,
Я в красной утону канаве,
Но выдернет из пленки тонкой,
Встряхнет, как мокрого кутенка,
Спасительная зелень яви...

И, смешанные воедино,
Отца призванье, дело сына 
Счастливо длятся и дробятся
На сто цветов, на сто оттенков –
И дышит вольная картина,
Живет, кошмары ей не снятся –
И стены есть, и нет застенков.
1975 
 
Первый дождь
Ждали доброго дождя –
Объявился лютый, злющий,
Зверь, в пустыне вопиющий,
Ищущий, не находя.

Что призванием казалось,
Наказаньем оказалось.

До земли не долетает, 
Каплю каждую считает –
Хилый плод бессильной плоти –
Только в стены, знай, колотит.

Дрожь снаружи, дрожь внутри,
Свет забился в фонари.
Съежившись на перекрестке,
В куртки прячутся подростки,
Дрожь снаружи, дрожь внутри...
1999
 
* * *
Памяти Леонида Тёмина
Мгновенное смещенье планов
Не для подобных истуканов.
Мне все труднее переход
Из пункта А в пункт Б недальний,
Из дома в дом, из года в год,
Из вёдра в дождь... Вчера купальни
Меж верб, заломленных в пруду,
Сегодня - тормоза скрипят,
И мимо, мимо – сквозь беду –
Где сад? Где обретенный лад?
Вот поперек шоссе мой брат
Двуногий. Восемь пьяных ног
Его пинают... Вот сапог,
Потерянный и позабытый,
Лежит, как черный пес подбитый,
И милицейская коляска
Обходит нас. В какой же роли
Качусь я по дороге тряской,
Боясь задуматься, туда,
Где ждет меня мой друг. Он болен,
И не понять ему труда
Нетрудного, смешных усилий,
С которыми переношусь
В тот пункт, где вместе мы гостили,
Которого вот-вот лишусь.
1981 
 
Шестидесятница
Вдруг нарекли шестидесятницей.
Я знать не знала, я жила,
Меж понедельником и пятницей,
Не отрываясь от стола.
Жила субботой, воскресением,
Когда мы в гости, гости к нам,
И были нам стихи спасением,
А мед похвал тек по усам.
Какая я шестидесятница?
Мне этот титул не пристал.
С ним стихотворец тот останется,
Кто на подмостках обитал.
Не пристально за ним следила я,
И не подмостки, а мостки
Дрожали подо мною – стылая
Река скользила. Две доски,
Трухлявые, обледенелые,
Созвучные, как две строки,
Непрошенно, ненужно смелые,
Меня держали вопреки
Перилам рухнувшим и поручням,
Мосткам, висящим в пустоте,
И не было другой опоры нам –
Лишь нити строчек на листе.
1999 
 
В пустыне
Зачем ты снова ломишься в тетрадь,
Минувший год? И так не позабуду.
Да и тетрадь пора огню предать,
К тому же печка под рукой, повсюду.
Небесные дрова пылают так,
Что все сгорает, будто не бывало.
Нет веток. Нет листвы. Один сушняк
И белое, как пепел, покрывало.
Доверимся Тому, кто топит печь,
Кто раз иль два в году гремит заслонкой,
Чей гнев свиреп, непостижима речь,
Кто жар зальет, ушат обрушит звонко,
И снова за свое. Но дождь благословен –
Глоток воды. Прохладная примочка.
Средь отдыхающих от зноя стен
Ростком надежды слово-одиночка.
1999