В другом окне

(художник М. Яхилевич. В оформлении использованы работы М. Аксельрода) – Иерусалим, «Солус», 1994, 94 стр.

 
Лифтер
Ушанка, беретка,
Жилец за жильцом.
Возносится клетка –
И вниз, и в проем.
Глядит безразлично
Очкарик-лифтер,
Кивает привычно,
И вновь его взор
Уходит куда-то
От шахты, от нас –
В провал  без возврата,
В недвижность, в Отказ.
Кабина повисла
В пространстве глухом,
И нет больше смысла
Вздыхать о былом.
Оборвана фраза,
Защелкнута дверь.
Какого отказа
Бояться теперь?
Державная милость
Теперь не нужна.
Судьба надломилась,
В душе тишина,
Как в доме усталом,
Где ночью лифтер
С бездонным провалом
Ведет разговор,
Где, Храма не зная,
Он Бога зовет,
Где клетка сквозная
Плывет в небосвод.
Веками отлитый,
Взмывает псалом.
И в ритме молитвы
Качается дом.
Москва, 1984 
 
Двое
Он письма ей писал,
Так смехотворно робок.
Конфеты посылал –
Росла гора коробок.
Под окнами ее
Маячил до утра.
Хоть не была хитра,
Но все же потешалась:
Ей нравилась игра –
В наш век такая шалость.
Ей на покой пора.
Она избаловалась
Небрежностью вранья
И легкостью объятий.
А он: «Судьба моя!»
Как поздно, как некстати.
Ну что ж? Опять одна,
Варила кофе крепкий
И в кухне у окна
На круглой табуретке
Сидела дотемна,
Не торопясь пила
И думала с усмешкой:
Чего б не отдала
За то, чтобы не мешкал
Тот робкий человек
С повадкой старомодной,
Тот прошлогодний снег,
Тот случай мимолетный.
Москва, 1976 
 
* * *

Памяти Э. Стужиной

Где-то под розовым этим песком
Следы наши общие погребены.
Где-то в светящемся оке морском
Глаз наших отблески растворены.
Мне б, как ребенку, совок и лопатку,
Мне бы немую песчаную кладку
Распотрошить бы, разворошить,
Чтоб возвратить, оживить, изловить
Эхо того беззащитного смеха –
Где ты, толстушка моя, неумеха,
Где же ты, умница, где ты, простушка?
Не докричаться, хожу побирушкой,
Черпаю слипшийся, влажный песок,
Память не молкнет. Ноет висок…
Где ты, мой рыцарь, певец, заводила?
Надолго я о тебе позабыла.
Сколько теперь между нами морей?
Нету по водам поводырей,
Нету и посуху, нету и посоха,
С коим ходил бородатый старик,
Что стариком сам себя называл,
Впрочем, лукавил…Он шел напрямик,
Каясь, с прошедшим не порывал.
Замок песчаный вырос у ног.
Девочка, мальчик, лопатка, совок.
Но чудодейству приходит конец… 
Впрочем, и я возводила дворец –
Кто был отважнее, кто осторожней? 
Море стучится в замок порожний.
Юрмала, 1981 
 
* * *
Дряхлеющей совестью, вечно больною,
Любой тяготится, как старой женою,
Что все привередливей день ото дня.

Простите  мне все, кто обижены мною,
Прощаю я всех, кто обидел меня.

Знакомые судят нас, судит родня.
Враги судят редко, друзья судят метко.
Синица стучится в окошко, виня
За то, что по осени скаредна ветка.

Прощаю, прощаюсь… Простите меня!
1990 
 
* * *
Жизнь после смерти есть. Я умерла
И вот попала в вечность – город вечный.
Теперь я знаю, что скрывала мгла
Последняя и что сказал мне Встречный,
Последний в жизни той, когда осуждена
Была я на Эдем, который не заслужен,
Не выстрадан моим безверием досужим –
Ни этот грозный зной, ни эта тишина.

А Встречный говорил, что соль крута в раю,
Где персик да инжир свисают с ветки каждой,
Что буду мучиться неутолимой жаждой –
Хоть плоть свою сожгла, чем душу напою?
Живу внутри стиха, где между строк – песок,
Где юный Яакóв – рубашка цвета хаки –
С Рахелью обнялся – их караулят маки,
И черный автомат, как пес, лежит у ног.
 
Зачем я в бестелесности моей,
Предвидя и в раю явленье Амалека,
В больную даль гляжу, где больше полувека
Жила, не зная, что в раю больней...
Израиль, 1991 
 
* * *
Полы белы, стена бела,
Весь белый свет –
Четыре белые угла,
Бумага поперек стола –
Забав ненужных след.
Привыкла в кубики играть
Сама с собою.
В скалу вмурована кровать
Над белой мглою.
И так подушки высоки,
Так душно, так горбато,
Что Божьей воле вопреки,
Четыре мерзлые доски
В четыре черные строки
Вбиваю виновато.
Все вывернуться норовлю
Из мрака, света, жара
И в Мертвом море жизнь ловлю
С доверчивостью старой.
1991 
 
* * *
Из ветвей проливных,
                   занавесивших густо окно,
Чтобы солнечный зайчик
                   не смог проскакать по обоям,
Я. пристегнута к небу, лечу, попивая вино,
Лобызаться сухими губами  с оскаленным зноем
И полгода дождей домогаться с травой заодно.

Там, в Москве у песочницы 
                   мы разгалделись, как дети.
Кто в игре оплошал, 
                   кто все правила  понарушал.
Этот сети подштопал,
                   тот в новые бросился сети,
Все равно никогда не узнаю, 
                   кто карты смешал.
 1991 
 
* * *
В счастливом, страшном ли бреду
Так гулко, так пустынно?
Я годовалая, бреду,
Держась за сына.
Куда-нибудь да приведет,
А много ль надо?
Вон старичок-сверчок поет,
Или цикада?
1991 
 
* * *
Нет, не подъем – уход пологий
От собственного естества.
Уже слабеющие ноги
Укрыла жесткая трава.

Оттуда, где, и впрямь, пустынно,
Мне б вас увидеть, как вблизи,
Сквозь камень, сквозь бельмо хамсина,
Сквозь спущенные жалюзи. 
1992 
 
* * *
Пересоленное море,
Пересохшая гора –
Между ними в коридоре
Обустроиться пора.
Просолиться, прокалиться,
Ур Халдейский позабыть,
Помнить, что одна столица
В мире долженствует быть.
Никаких Месопотамий
Я не знала никогда.
Лишь в одном молилась Храме,
Утолявшем, как вода.
Ну, а влажные ресницы
Да бороздки вдоль лица –
Это от другой водицы,
Где Харан, где прах отца.
1992
 
* * *
Я еще вылечусь, я очнусь,
Может быть, к ноябрю.
Ночью засну, утром проснусь,
Кофе себе сварю.

Просто этот седьмой этаж
В небо ведет прямиком.
Будто привал, будто шалаш,
А не бетонный дом.

Вздор колючий, земной бедлам
Меня прошивают насквозь.
Оттого в ушах нестерпимый гам,
В мозгу точно ржавый гвоздь.

Ставни запру, окна заткну,
Отгорожусь дождем.
В блаженство, в покой,  в подушку нырну
На небе своем седьмом.
1992 
 
* * *
Совсем по-русски лаяли собаки –
Немчиновка, исхоженная Сходня –
Округлая, сомкнулась ночь Господня,
И алые подсоленные маки
На Мертвом море так чисты, нежны,
Как первенцы подснежников во мраке
Другой, еще таящейся весны.
1992 
 
* * *
Лежишь на кушетке, продавленной телом чужим,
Чужою бессонницей, сам запамятовав, кто ты.
В наемные соты слетаются на ночь заботы,
Похожие, как близнецы… Голос памяти неразличим.

Кушетка в пустыне… Озноб в полутьме – и ожог.
Это память своя, оторвавшись от памяти общей,
Совершает длиною в бессонницу шалый прыжок,
И отдельная жизнь, от подобий свободная, ропщет.
1992 
 
* * *
Леска не рвется – связь еще длится.
Туго нанизаны улицы, лица.
Слово, которое вслед тебе брошено,
Бусинка, пуговица, горошина
Катится, катится, не забывается,
Воспоминаньем полночным взрывается

В гнутой коробке стопка бумажная –
Вся наша лестница многоэтажная.
Стертые буквы, чернила лиловые.
Прочерк, догадки мои бестолковые.
 1992
 
Воспоминания о Валдае
Помнишь, под вербу
Ныряли в чем мать родила.
Ветви глядели сверху
В озерные зеркала.

Ни двора у нас, ни кола.

Лишь крынки на кольях, будто короны.
Как царство, наш отпуск, на месяц дареный.
Пахло грибами, не пахло исходом.
Земля текла молоком и медом.
Хоть тощими были коровы,
И, поднимаясь чуть свет
У калиток стояли вдовы,
Подолгу глядя им вслед.

А мы вплавь и влет с того трона непрочного,
С того расшатанного крыльца.
До отпуска донырнули бессрочного,
И в зеркалах не узнать лица.
1992 
 
* * *
Я  помню землю, а землетрясений
Не помню вовсе, Господи прости!
Наросты черной слякоти осенней
С подметок ухитрилась соскрести.

Свиданья помню, позабыв измены,
Спокойный взгляд неузнающих глаз.
Родные теплые я помню стены,
Как будто свет в них никогда не гас.

Я объясняюсь в нежности трамваю,
Билет на память тороплюсь пробить,
Что ж делать с тем, о чем не вспоминаю
И что никак не в силах позабыть?
1992
 
Автобус в Нéгеве
Вечер. Автобус. Полюшко-поле.
Детство. Отец. Померещилось, что ли?
Смуглый красавец крутит баранку
В такт, словно старую крутит шарманку.
Эхом протяжным – поле в пустыне.
Пахнет жнивьем иль настоем полыни?
Неуловимые льются слова.
Плещется детство, всплывает Москва.
Папа насвистывает негромко...
На окоеме черная кромка.
Все перемолото. Все отзвучало.
Брось. Позабудь. Начинаем сначала.
Не допетляла дорога покатая,
Не досияло солнце патлатое,
Из нескудеющего сосуда
Тушью окатывает верблюда
И совмещает единою волей
Сполох в пустыне и полымя в поле.
1992
 
* * *
Там, где сгорел Содом, едкие пятна окалины.
Отбушевавшее пламя зовет оглянуться назад.
В Мертвое море столпы соляные повалены,
Длинными льдинами, Арктикой белой лежат.

Жар застыл над горами, как северное сияние.
Пахнет дымом и серой, черным хлебом и домом,
Но между домом и мною такое же расстояние,
Как между маревом Арктики 
                         и красным дождем над Содомом.
1992 
 
* * *
Была мне радость только в слове.
Все внове. Но зачем я тут,
Когда два камня в Вострякове
Тоскуют обо мне и ждут?
В удушливых объятьях ветра –
Без голоса и без лица –
Ищу лишь два квадратных метра,
Где тень отца,
Где мамы тень над жирной глиной
Меж свалкой и березняком,
Где головы моей повинной
Не приклонить под сквозняком.
1992 
 
* * *
Вечерних улиц неуверенных,
Себя не помнящих, потерянных,
Я стала избегать не вдруг.
Мой дом беднел родными лицами,
И над фонарными грибницами
Бледнел подслеповатый круг.

Бегом по лестнице – и в логово.
Как выстрел, дверца лифта хлопала,
Мешая ночь перескочить.
Чего ждала, сама не ведала,
Но повела молитва дедова –
Надежды рвущаяся нить.

И привела. И нить все тянется.
Я возвращенка, я изгнанница.
Не знаю, сколько мне веков.
А солнце, за день постаревшее,
Садится в кресло прогоревшее
Меж каменных пуховиков.
1992 
 
Февраль

1

Шуршит, ершится полиэтилен,
Нехитрые пожитки прикрывая.
В сыром стекле меж напряженных стен
Узка луна, как рана ножевая.

Колодками таранит потолок
Молодка, затыкая рты младенцам.
В бетон зажатый, дом насквозь продрог.
Скорей бы в день! Скорей бы в свет одеться!

И подан белый праздничный сюртук,
Широкополой тьмы как не бывало.
Колясок детских мелодичный стук
Вдоль тесной улицы, как вдоль канала.

Собравшись с силами, бросаюсь вплавь.
Не вижу дна, и нет конца дорожке.
Играй со мною, смейся и лукавь,
Мой длинный день в изменчивой одежке.

2

После праздника 

Зимней горбуньей в пяти свитерах
Из дому вышла, чтобы согреться.
Хищное лето дышит в горах,
И от прыжка его не отвертеться.

Вышла, заткнув воспаленный эфир,
Непримиримый, взрывы сулящий.
Вышла – вдохнула чуть приторный пир.
В ящиках яства субботние тащат.

Сладок, как пряник, сегодняшний день,
Сдобный февраль, по-апрельски весенний.
Все остальное – тень на плетень,
Где ни плетня не отыщешь, ни тени.
1992 
 
* * *
Скачок в пять градусов – и весна.
Завтра прыжок – и лето.
Очки нацепляю кромешного цвета,
Самой себе странна и смешна,
Ибо кто посмеется кроме?
Но улица благоухает так,
Что кружатся головы у собак,
Под кустами урчащих в истоме.
Их сегодня выгуливает весна,
Над ними рябина иль бузина –
Как это здесь зовется?
Вопрос, не связавшись, рвется,
Расшибается о бетон золотой,
Ныряет в имбирно-зеленый настой,
Где от безлюдья, цветов, тишины
Резче, краснее запах войны.
1993
 
Ветер в Араде
Сыплются листья, жуки, мотыльки.
Душная вьюга вдоль тротуара.
Вывалив мусор, несутся мешки,
Как угорелые, как от пожара.

Корки, окурки, стручки, кожура,
Бланки, квитанции, клочья рекламы
Пестрой трухою прочь со двора.
Бьется белье об оконные рамы.

Это мой день превращается в прах.
Это акаций белесое пламя.
Еле держась на слоновьих ногах,
Пальмы размахивают ушами.

Ящеркой бывшая ветка ползет,
Ветошки листьев неся осторожно.
В сизой пороше дрожит небосвод.
Кажется, выжить, ожить невозможно.

Даль захлебнулась сухою волной.
Плюхнулась в комнату черная птица.
А петербуржец поет за стеной:
«... Хочется счастья добиться!»
1993 
 
Первый вечер Пасхи

Ф.

Горькая зелень,
Сладкий орех.
Здесь угощенья
Хватит на всех.

Всех-то нас – двое.
Бокалы красны.
Счастье лихое,
Привкус вины.

Видишь – свобода?
Просторно сидим.
Праздник исхода
Запьем, заедим.

Длинные свечи
Долго горят,
Горбятся плечи,
Туманится взгляд.

Дремлешь ты в кресле.
Покой, благодать.
Тени исчезли.
Некого ждать.
1993
 
На побывке в Москве
... О какой правоте? Я не знаю другой правоты,
Чем – с перрона в траву, 
                      и забыться, забиться в кусты,
Их дыханье вдохнуть,  
                      в глубину их нырнуть с головой.
Здесь тебя не услышит никто – 
                      хочешь плачь, хочешь вой,
Хочешь пой, 
         хочешь детской влюбленной тоской захлебнись
Возвращаясь к себе, от себя, от другой, отвернись.
Здесь заплачешь – там слезы осушит безглазый хамсин,
И в объятьях сожмет, и вы снова один на один.
И все ближе закат. Раскаленная сковорода
Равнодушна к словам покаяния. Что за беда,
Там иль здесь тебя нет? 
                      Не печалься о завтрашнем дне,
Где дрожат жалюзи на твоем ослепленном окне.
1993 
 
* * *
Там на столе горой тетрадки.
В окне – последние лучи.
На темной лестничной площадке
Ищу забытые ключи.

От глаз чужих в квартире скроюсь,
Друг забредет на огонек.
Но зря в бездонной сумке роюсь –
Кефир, очешник, кошелек.

Сижу я, к двери прижимаясь.
Лифтер, храпя, подъезд хранит.
А там, внутри, не унимаясь,
Мой телефон по мне звонит.
1993 
 
* * *
Здесь под горой в Святом краю
Я песен больше не пою,
Я жизнями двумя живу –
Во сне и наяву,
Здесь синий день, а ночь темна,
Боюсь бессонницы и сна,
Боюсь воспоминаний.
Здесь в небо я погружена,
Я у него в кармане,
Застроченном – не продохнуть,
И нечем крепкий шов проткнуть,
Чтоб вырваться, чтоб улизнуть,
Коль песенка поманит.
1993 
 
* * *
О если б я могла войти во Храм,
Когда осталась лишь одна граница,
Неспешно перейти ее – и там
С любимыми навек соединиться.

Переступала столько я границ,
Боясь на провожавших обернуться,
Чтобы при виде дорогих мне лиц
С дороги непосильной не вернуться.

Транжирила, не обретя взамен
Ни легкого дыханья, ни покоя,
Ни утоленья, ни надежных стен,
Ни милосердной свежести прибоя.

Ни веры, ни безверья – лишь одна
Едва осознанная мысль о встрече.
Не потому ль, по-детски смущена,
Я по субботам зажигаю свечи?
1993 
 
* * *
«Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед...»
М. Цветаева

Полоумная старуха,
Побирушка на вокзале.
Не вино, а бормотуха
В замутившемся бокале.
Бормочу свои хореи,
Бормотухой заливаю.
Что славяне, что евреи –
Я тихонечко, я с краю.
А в башке, чугунной, пьяной,
Безысходно нежность тлеет:

Ночь течет на лес багряный,
Камень под луной белеет.
1993
 
Канун субботы в Маале-Адумим

                  Оксане

Очертив черной кистью Иерусалим,
Закат горячится за красным окошком.
По всему потолку распушился павлин
Над люстрой – ажурным лукошком.
Украшу салат петрушкой с горошком,
С гостями часок-другой посидим,
Посмеемся их шуткам, не слишком веселым,
И на улицу выйдем, где длинным подолом 
(Который с юбкой моей несравним)
Выметает ветер остатки зноя.
Что чужое здесь? Что родное?
Почему примерещился Крым?
Выгнулась креслом дремотным луна.
Суббота. Отдых. Отрада.
 
Молитва далекая еле слышна,
Ветер относит ее куда-то,
А куда, нам с тобой понять не дано,
Как не понять горластых подростков,
Не опасных, на жизнь взирающих просто,
Пьющих воздух сухой, как сухое вино.
1993 
 
Девушка на склоне
Нет, вовсе не опасна мне она –
Арабская Аленушка на склоне.
Козленка-братца стережет, скромна
И бестелесна в черном балахоне.

О чем она неслышно говорит,
Не опасаясь каторжного зноя?
Ее скрипичный абрис с камнем слит,
Как образ неизменного покоя.

Не знает ничего ни обо мне,
Ни о ноже возлюбленного братца.
Проклятий не читает на стене,
В которых не умеет разобраться.

Мы повстречались у земной черты,
Мы у подножья неба разминулись.
Безмолвные, как сизые хребты,
Не помолились и не обернулись.
1993 
 
Мoю посуду
Мою посуду, мою посуду.
Мне полюбилась эта работа.
Если сгребаю тарелок груду –
Значит, еда есть, вода есть и кто-то,
Севший за стол и в глаза мне взглянувший
И улыбнувшийся запаху пищи,
Значит, баркасик, почти затонувший,
Все не сдается и пристани ищет.
1993 
 
Новогоднее
Как забавно быть не в своем уме,
Ни в своем уме – ни в чужом.
Первый дождь привечать, когда время зиме,
Распахивать окна январским днем,
Точно в мае... За двери, в чем есть, и бегом
За ручьем, за фонтанчиком над песком,
Позабыв, что  т а м  нынче Новый год,
Обольщаясь, что друг тебя старый ждет,
Как на Пресне, в дневной полутьме –
Повернешь, а он за углом...
Как потешно кивать, – не в своем уме –
Тем, кто вовсе с тобой незнаком.

Я вдыхаю свет, и бреду одна
Невидимкою в голубизне...
Где он тот, кто прочтет, разберет письмена
На забывшем меня окне.
1993 
 
Зимняя песенка

А. Жигулину

Ты мне пенял: надо проще!
Что ж, попытаюсь, мой друг!
Прошлое дождик полощет
В тыщу внимательных рук.

Разве не просто живу я?
Писем давно не пишу.
Песни пою, торжествуя,
И ни о чем не прошу.

Просто живу я – без жалоб.
Только б не глянуть назад,
Где твоя песня дрожала,
Где нам светил снегопад.
1993
 
* * *

Сыну

Других событий не будет сегодня.
В моем безбытье, в пустом загоне
Лишь ветров сорванные голоса,
Да ты заглянешь на полчаса.

Я день разделила на утренний ветер –
На неразборчивый голос предвестья –
И ветер вечерний, который рывком
Твой след занесет торопливым песком.
1993 
 
По обе стороны телевизора
Вентилятор сам себя трясет,
Крутится, мигая  белым глазом.
Никаких небес, высот, красот –
Зной управился со всеми разом.

Обленившись, вновь Москву включу:
Там листва, там влажно дышит лето.
Нет, не то… Опять плечом к плечу
Мудрецы новейшего завета.

Как печален групповой портрет:
Проповедников терзает астма.
Вопль отечества: пророков нет!
Новых пастырей взалкала паства.

Где оно – отечество мое?
Вечер наконец-то. И пророки
Вышли обсудить житье-бытье,
А над ними небосвод широкий.

Только б не споткнуться о порог...
Сесть у двери на прогретый камень
И прохладный вещий ветерок
Пить неспешно, мелкими глотками.
1993  
 
* * *
Прошу у солнца нагого
Голову мне охладить.
Прошу у рассола морского
Предчувствия осадить.

Прошу у строптивой вьюги
Ожоги забинтовать.
Друга прошу об услуге:
Не помнить, не ждать, не звать.
1993
 
* * *
Я не хочу, чтоб меня забывали
Те, кто меня в нетерпении звали,
Те, кому я становлюсь безразличной...
Но, умирая, рождаясь вторично,
Сквозь серпантинную спесь километров,
Сквозь парусинную занавесь ветров,
Переминаясь у края откоса –
Все надрываюсь, кричу безголосо:
Я не хочу, чтобы нас разделяли
Лет моих лишних витки и спирали,
Вас не забуду – пусть вы отдельно,
С вами я буду – нощно и денно,
В душу не вторгнусь, если не звали –
Я не хочу, чтоб меня забывали.
1993
 
Набросок

И. Бродскому

Ноет зуб, как душа.
                     Гундосит анапесты гений.
По Венеции с другом давнишним 
                     бредет не спеша.
Иноземец, изгнанник,
                     добрался до верхней ступени,
Отщепенство, как мрамор,
                     на строчки и строфы кроша.
Ноет вырванный зуб.  Ныть нельзя.
                     Не болеть невозможно.
Вновь в каналах Венеции 
                     отражается русский поэт.
Вновь глядится в Неву, 
                     отряхнувшись от пыли острожной,
Поредевшую гриву склонив,
                     слишком стар, 
                               слишком бодр, 
                                        слишком сед.
1994 
 
Танцы в Тверии
Официанты меж столов снуют.
Сменилось танго модною ламбадой.
С диванов живо старики встают.
Юнцы косятся с легкою досадой.

Какая слаженность! Какая стать!
Спроворили с того вернуться света.
Но где их обучали танцевать –
На зимних пересылках или в гетто?

Отель прибрежный. Бархат и парча.
Седой Давид склоняется пред Номи.
А у нее рукав скользнул с плеча,
И обнажился вросший в тело номер.

Усердно отбивают свой чарльстон,
Не думая о прошлом и грядущем.
В багровых водах тонет небосклон,
А ритм все чаще, а забвенье гуще.

Неужто, чтобы жить одним лишь днем,
Забыв про все предчувствия и страхи,
Пройти по снегу надо босиком
Меж двух штыков к невыдуманной плахе?
1994
 
Рок-музыка
Длинноволосый, как Самсон,
Юнец на огненных подмостках.
Дрожит улитка-саксофон,
Свернувшись в пенящихся блестках.
Певцу еще неведом страх –
Доверчив, мнит себя героем –
Доспехов звон, косицы взмах –
Над ним ночным жужжащим роем
Слетаются под светлый гром
Плешивых филистимлян страсти –
Погром, фанаты с топором.
Вот-вот – и разорвут на части.
Уже заплечный мастер ждет,
Но, одурманенный Далилой,
Певец ей про любовь поет 
И цепи рвет с двойною силой.
1994
 
Три стихотворения
Ф. Я.

1

Мы привыкли жить в тени.
Тени больше нет.
Ни причуды, ни оттенка,
Только гладкий, как коленка,
Неподвижный свет.

Облака без наледи.
Кипятком – прибой.
Выставлены на люди
Ты да я с тобой.

Только ты да только я
На запятках бытия.

2

Сколько с тобой поменяли домов!
Сколько с тобой поменяли бездомий!
Этот, видать, предпоследний наш кров
Всех неожиданней, всех незнакомей.

Окон непрочных мелкая дрожь,
Комнаты две, две тоски, две кровати...
Нежность, что нежностью не назовешь,
Стала дороже прежних объятий.

Ключник-разлучник, усохшей рукой
Не отворяй нам последнего дома,
Не прерывай перегуд городской.
Не обрывай бормотание грома...

3

Как славно, что ты со мной,
Что мы еще на земле...
Только твой кашель ночной
И пузырек на столе.

Снова тебя я жду –
Только в другой стране.
У неба всего на виду –
Только в другом окне.

За дверью твои шаги
По-прежнему ровно в пять.
Еще небеса не строги,
И можно рядом молчать.
1994
 
Песни Израиля
Здесь песенка любая о стране,
Как заклинанье в хрупкой тишине,
Мольба о верности и о любви:
Останься! Не уйди! Не уплыви!

Так нежен, так протяжен каждый звук,
Как будто в нем предчувствие разлук,
И сам напев тоскует, предвещая
Господен гнев, изгнание из рая.
1994 
 
* * *
Не зря тот солнечный лаваш
Мы, точно питу, уплетали.
Не зря на пиршественный пляж
Несли в авоське цинандали.
Да это что? А как мы пили
На улице Давиташвили
В Тифлисе двадцать лет назад!
Смуглел ягненок, рдел томат.
Но было это все  намеком
На шварму с пряным, жарким боком
У древних иудейских врат,
Где о святынях говорят,
Прилежно в питу вбив салат,
И царский отпрыск полуголый
Не расстается с кока-колой.
1994 
 
* * *
В срединном, неверном краю замыкался мой круг.
Там бледная рощица с ямбом неброским сроднилась.
Там мысль о Европе в чердачных картонках хранилась,
Поскольку семье не достался прабабкин сундук,
Заветный сундук, где надежды хранят на замке.
Какая Европа? Чернил бы, да хлеба, да краски,
Да печь растопить, да дверь растворить без опаски,
А Запад в альбомах, в нарядном цветном далеке.
Но круг не замкнулся, и я проскочила – куда?
Европа не рядом, а рядом шатер бедуина.
Под вечную землю подложена вечная мина.
Восток иудейский – вторая любовь и беда.
Я к морю спускаюсь, как прежде сходила к реке.
Все то ж снаряженье – анапест, хорей, амфибрахий.
К молитве вечерней отроги меняют рубахи.
Восток или Запад – лишь билось бы слово в садке.
1994