Стихи

(художник М. Яхилевич. В оформлении использованы работы М. Аксельрода) – Санкт-Петербург, «Роспринт», Иерусалим «Гешарим», 1992, 320 стр.

 
* * *
Мы не кончаем жизнь самоубийством,
А продлеваем. Пишем, пьем, едим.
Как саваном, укроемся витийством,
И, мертвые, наперебой галдим.

Себя, живых, мы погребли в столах,
Поставив обелисками машинки.
И смерти нет смертельней наших плах,
Торговли прахом на смердящем рынке.

Ретиво буквы забивая в гимны,
Стучат-стучат машинки день-деньской.
И лишь украдкой долгой ночью зимней
Вздохнем над обреченною строкой.
1964 
 
* * *
Бабка моя читала
Только справа налево.
Моего языка моя бабка
Так и не одолела.

Справа строка, слева строка –
Мамины строки скрестились.
Предков моих языка
Мне не пришлось осилить.

Строчки мои по странице
Слева бегут направо.
Но в этой стране родиться
Я не имела права.

На языке моем,
На языке родном
Будет орать погромщик,
Когда ворвется в мой дом.

Мне не смешаться с толпой,
Мне от нее не скрыться.
Мама, родство с тобой
Мне никогда не простится.
1964
 
Польские евреи
Польские евреи в полушубках рваных,
Сколько вы узнали стран обетованных!
Долго вы блуждали, вырвавшись из гетто,
Чтоб в российских тюрьмах затеряться где-то.
Вы в стране свободной, беженцы из Польши.
От войны спаслись вы. Так чего же больше?
Отгремели в гетто выстрелы повстанцев.
Но зачем России столько иностранцев?
Выжили. Вернулись. Вы опять в Варшаве.
Плакать на могилах вы сегодня вправе.
Вы родных оплакали, польские евреи.
Так живите, радуйтесь, радуйтесь скорее!
Даровала Польша вам двадцать лет покоя.
Терпелива родина. Счастье-то какое!
Двадцать лет – не много ли? Засиделись что-то.
Может, путешествовать вам опять охота?
Снова на границе вы в тесноте бараков.
Поезда увозят вас. Польша для поляков.
1969
 
После войны
Выклянчив кобылу в сельсовете,
На казенных списанных санях
В церковь выезжали на рассвете,
Чтоб к ночи покаяться в грехах.

В храм войдут, пятиалтынный – 
                                                   в плошку,
И со всхлипом: « Батюшка, грешна,
Крала в поле мерзлую картошку,
Дети плачут, ну а я одна…»

«…Грех мой, уступила инвалиду,
Пятый год, поди, без мужика.
Господи, простишь ли мне обиду,
Знаю, что вина моя тяжка…»

Лишь одной на той заре кромешной
Печь растапливать сырой щепой.
Лишь одна спокойна и безгрешна –
Муж ее с войны пришел живой.
 1970
 
Молитва
Всевышний! К тебе я с молитвой одной:
Пусть будет беда моя глубже колодца,
Но пусть она будет моею бедой,
Пусть тех, кто мне дорог, она не коснется.

Мой Боже! Пускай твоя кара строга,
Но только с улыбкой не дай мне расстаться,
Чтоб те, кому я до сих пор дорога,
О боли моей не могли догадаться.

Пускай моя доля – неволя и страх,
Ты сердце мне высуши, если угодно,
Да только и высуши слезы в глазах,
Чтоб рядом со мною дышали свободно.
1971
 
* * *

Э.Л. Линецкой

И снова глаза ослепит
Холодным и пристальным светом,
И в комнату птица влетит…
Не надо, не надо об этом.

Опять дождалась января.
Бесстрастного зимнего солнца.
Над соснами стынет заря:
Не жди. Не придет. Не спасется…

Но много ли надо? Слепит
Глаза мои стынущим светом.
И храбрая птица свистит
Под солнцем, под снегом, под ветром.
1973 
 
* * *
Вместе и врозь, кто был дорог, исчезли.
Не уступив ничего,
Мама, согнувшись в рассохшемся кресле
Пишет всю жизнь – для кого?

Осиротевшей памяти муки.
Песня еще не допета.
Кто же поймет эти скорбные звуки –
Голос местечка и гетто?

Жил мой отец, неразлучен с мольбертом.
Не уступив ничего,
Не рассуждал о пути своем смертном,
Только писал – для кого?

В гетто бессрочном пылятся каптины –
Не на стене, а в застенке.
Гаснут на полках в удушье квартиры
Линии, краски, оттенки.

Только для сына прошу я другого:
Не уступив ничего,
Пусть он не знает вопроса такого –
Жить и писать – для кого?
1974
 
Старый вальс в новой Варшаве
Раз-два-три, раз-два-три.
Скрипка запела.
В сумраке пары
Кружатся несмело.

Марля колышется
На авансцене.
Кружатся призраки,
Кружатся тени.

Раз-два-три, раз-два-три.
Свадьба в местечке.
Вот в семисвечниках
Вспыхнули свечки.

Ясно горит
Бутафорское пламя.
Гости и сваты,
Рабби, меламед.

Рада невеста,
Весел жених.
Леках и тейглах
Поспели для них.

Пары кружатся
На сцене Варшавы
Что же за праздник
Без острой приправы?

Раз-два-три, раз-два-три.
Замерли пары.
Вздрогнул смычок.
В ожидании кары.

Может, в изгнанье
Прямо со сцены?
Может, Майданек?
Может, Освенцим?

Старый скрипач
Сдернул пейсы, ермолку,
И за кулисой
Всплакнул втихомолку.

Раз-два-три, раз-два-три
Скрипка, футляр.
Ночь у порога.
Пустой тротуар.
 1976 
 
* * *
Окончится мой путь в какой чужбине,
Загадывать не стану наперед,
Смешается мой прах с песком пустыни,
Иль, дай-то Бог, березой прорастет.

Как с разрушительным смириться свойством –
Чем вы роднее мне, мои друзья,
Тем все больней казнит меня изгойством
Моя чужбина – родина моя.

Как справиться мне с милостью монаршей?
Заласкана я властною рукой.
Пока еще глушат нас те же марши,
Но я уже и среди вас – изгой.

Не знать бы привилегии печальной
Расстаться с тем, с чем всей душой срослась –
С чужбиной, нареченной, изначальной,
Той, что с рожденья родиной звалась.
1976 
 
* * *
Меня уже не поражает боль,
Как поражала прежде. Безысходность
Рождает и покой, и беззаботность –
Я не болею. Исполняю боль.
Я не жалею. Не желаю. В роль
Каждую вхожу я в той лишь мере,
Чтоб удержаться на подмостках скользких,
Чтоб неудачи, беды и потери
С ног не валили, как валили стольких,
Что были лучше и щедрей меня.

А я им только дальняя родня.
1977
 
* * *

Памяти Е.С. Гинзбург

В этой комнате на первом этаже,
Где стола неприхотливого овал
Так притягивал, так звал, так согревал –
Не бывать, не согреваться нам уже.

Тем ногам, что шли по стуже босиком
Тридцать верст от зоны к зоне в глубь снегов,
Не осилить тридцати простых шагов
От порога до скамейки под окном.

Больше некого и нечем одарять,
Не сорвется ни единый звук с пера,
Больше нам не коротать здесь вечера,
Глуховатый мягкий голос не вбирать.

Как свистел на кухне чайник озорной!
На столе печенье горкой да зефир...
Снова замкнут и навек оцеплен мир,
За спиной не поменяется конвой.

Вот и мужества последнего пора – 
Одиночество безжалостных ночей.
И страшнее не бывает  палачей –
Прочь, тюремщики, придурки, доктора!

Так зачем же ты теперь, моя строка?
В эту комнату с тобой не прибегу.
На холодном равнодушном берегу
Бьет в лицо мое седая дробь песка.
27 мая 1977. Юрмала. 
 
Старый профессор

Д.Е.Максимову

В слепнущем небе черные чайки.
Вспорото море узким огнем.
Старый профессор в линялой фуфайке
Долго стоит у окна перед сном.

Разве не та же заря полыхала
В Лете мучительной, в Летнем саду?
Века начало, жизни начало –
Что там осталось в двадцатом году?

Ямбы глухие, двойник, незнакомка…
Вот и возмездье – этап на восток.
Блока мерцанье над снежною кромкой,
И в плясках смерти все слышится Блок.

Сопровождают колонну двенадцать –
Вот они с ружьями наперевес.
Как он хотел, да не смог обознаться,
Тот, кто не выдержав встречи, исчез.

Вновь Летний сад, и фонарь, и аптека,
Только уже не сыскать двойников.
Ах, балаганчик, ах, пляски в полвека –
Благо, есть несколько учеников.

Может быть, им не грозит повторенье,
Может, зачтется столь долгий маршрут?
Может, холодного моря горенье
Заново и веселее прочтут?..
Дубулты  1977 
 
Сонет об алфавите
Несчетно слов и смыслов в алфавите,
Хоть Звук и Буква – бытия основа,
Я никогда ни в чьей не буду свите.
И прописью не обернется Слово.

Приму завет и Ветхий я, и Новый,
Да только бить поклоны не зовите.
Везде есть небо, и нигде нет крова,
И неясна мне суть земных событий.

Мне лишь одно доподлинно известно:
Я не желаю сдерживать дыханье,
Даны всему живому вздох и ропот.

Под небом без Вожатого не тесно. 
Вздыхаю, слыша листьев колыханье,
И в них ищу и азбуку, и опыт.
1983  
 
* * *
Играю и пою
На чутком поводке
В забывчивом краю
В уступчивой руке.
Покуда поводок
И гибок, и длинен,
Глотаю воздух впрок 
И день мой опьянен
Тобой, рекой, травой,
Щуршанием страниц.

Покуда под Москвой
Не морят певчих птиц –
Я поводок тяну, 
Срываться нет причин, 
А в пропасть загляну –
Так между крепких спин
Не разглядеть, что ждет,
Зияет впереди…
Лишь малость шею трет
И чуть щемит в груди.
1979
 
* * *
Как подмывает вашу жизнь пригубить!
Но я свою еще не допила.
Ее держу на краешке стола,
И жду – ¬ погубит или приголубит.

Я пью такими малыми глотками,
Что кажется – все полон мой сосуд.
С горы, с которой храбрые бегут,
Скольжу я семенящими шажками.
 
Как неопасно сыплется щебенка
Из-под нетвердых боязливых ног!
О кто бы оступиться мне помог,
Чтобы разверзлась наконец воронка…

Над пропастью расставленные ноги
Нам, запоздалым, не дано свести.
Мы истуканы посреди дороги,
Не сдвинуть нас, не скинуть, не спасти.
1979
 
* * *
Я сжигаю свои корабли.
Но не так уж обширен мой флот.
Вот лодчонки стихов моих – наперечет,
Да и те, если правду сказать, на мели.
Вот суденышко утлое давних любовей,
Вот баркаса надежды кренящийся борт,
Непоседливой дружбы рассохшийся бот –
И не надо уловок, не надо условий –
Без пощады сожгу я мой флот.

А потом сколочу из трех бревнышек плот,
И на нем в поздний путь, без руля и без цели,
Становясь равнодушнее и веселей.
Лишь боюсь оглянуться: сутулится ива,
И с обрыва мне машут тяжелые ели.
Я глотаю летящий за мною ревниво
Дым сожженных моих кораблей.
1980
 
* * *
Лягушачьи рты автомобилей,
Свара на стоянке пропыленной.
Город сонный и ожесточенный –
Неужели это мы любили?

Неужели до сих пор мы любим
Безнадежность этих стертых улиц?
Что хотим расслышать в этом гуле,
Повседневном, судорожном, лютом?

Право же, любить его – нелепость –
Город, в коем ничего не значишь,
Где от стужи прячешься собачьей
В дом, что и не дом твой и не крепость.

Что же без него нам так тревожно,
Что ж капкан любезен так и дорог,
Что же душный леденящий город
От себя отщелкнуть невозможно?
 1980 
 
* * *
Из вагона метро мне не выйти.
Здесь тела сжаты зимнею ватой,
Здесь глядят на меня, ненавидя,
Точно я в холодах виновата.

Точно в слякотной стуже апреля
От меня лишь исходит угроза.
День за днем, за неделей неделя
В их глазах я торчу, как заноза.

И я думаю: «Боже, как лестно,
Коль они по заслугам со мною…»
Но как смрадно, как душно, как тесно –
Этот грудью прижмет, та – спиною.

И чем дальше, тем больше открытий:
Это мне отвечать за погоду.
Но опомнитесь, дверь отворите –
Растоплю все снега вам в угоду.

Наконец из клещей вырываюсь,
И, укрывшись за ближней стеною,
Озираюсь, удостоверяюсь:
Небо снова затянуто мною.
1980
 
* * *

Э.Л. Линецкой

Вам довелось встречаться с Блоком,
Перекликаться с Пастернаком,
Платя глухим тюремным сроком, 
Зловонным гибельным бараком.

Но вас, в ком человек не умер
В палачестве тридцать седьмого –
И в нынешнем мертвящем шуме
Спасает то – живое – слово.

А мы учителей не знали,
Нам дух свободный не по средствам.
С младенчества нас распинали,
Без нас распорядясь наследством.

Мы без корней, мы без призванья
Во вставшей на дыбы вселенной.
Мы ждем другого наказанья –
Развязки общей и мгновенной.
1980
 
Перед отъездом

1

Ель не колючая. Не жгучая крапива.
Меж крон забились в угол облака,
Всю  ширь освободив, чтоб я была счастливой…
О расставанье даже мысль дика.

Пока забыто все, что душу мне мутило.
Все отодвинулось, забилось в уголок.
Мне глаз недостает. Дыханье захватило.
Летящий ясень. Клевер. Мотылек.

2

Мышиный горошек, лесная герань –
Жила ведь без этих слов!
Так что к вам бегу в непросохшую рань,
Купава, болиголов?

К тому же, и вправду, болит голова –
Так непривычно чист
Ваш цвет, а ваш запах больней, чем слова,
И что рядом с вашим бумажный лист?

Вас не оспорить, не зачеркнуть,
Не выполоть, не забыть.
Не думала я, что так сдавит мне грудь,
Что  т а к  можно вас любить.

Т а к  отрываться от рук куста!
Разве же это не вздор?
Разве навеки?... Все не сыта,
Все озираюсь, как вор.
1980 
 
* * *
До чего же непохожи
Море то и море это –
То, где были мы моложе,
То, что нам стелило ложе
На волне, на гальке скользкой,
Где тела свивались в кольца,
Словно чудища морские,
Где с тобою мы впервые
Познавали расставанье –
И не опыт, не страданье,
Лишь предчувствие разлуки
Нам тесней сплетало руки.
Нет, нам был неведом лед –
Холод прибалтийских вод.
Мы не знали, что он тает
Вместе с временем… Светает,
Сна я сбрасываю путы,
И опять нижу минуты
По крупицам ледяным.
Нехотя по льду морскому
Снова мы один к другому
Пряча руки, заскользим.
1981 
 
* * *
Обиделось одиночество –
Опять я его предаю.
Старалось, расчистило дочиста
Негромкую жизнь мою.

Обиделось одиночество,
Обидой меня заразив:
Ни взглядов, ни слов не хочется –
Зачем же ты вкрадчив и льстив?

Кассиопея-пророчица
Ночами мне кажет путь
Туда, где мое одиночество
С другими могу сомкнуть.

С утра по песку прибрежному,
Раскинув руки, лечу
К кому-то забытому, нежному,
С которым давно молчу.

Но застилает зрение
Чаек любовный угар.
Под ноги море весеннее
Стелет белесый пар.
Юрмала 1981 
 
* * *
Меня влекут полутона –
Полувесна и полулето.
Осина еле приодета,
Сирени бледной – грош цена.
Полупроснувшиеся лица,
Пробившаяся не вполне
Улыбка… В тусклом полусне
Полувоскресшая столица –
В полжизни жизнь. В ее чертах,
Полувесенних, полулетних,
Печать усилий предпоследних
Не так отчетлива… И страх
Полуразмыт голубизною,
Слегка подкрашенным теплом,
Распахивает окна дом
Над городской полуземлею.
Полунадеждою дышу
И забываюсь полудремой… 
Тебя, мой друг полузнакомый
Покуда в памяти ношу.
1981 
 
Славистка
Американка, юная, кудрявая,
Сестра по крови – но американка.
Ей не видна тропа моя корявая,
Ей зримо явное…  А мне – изнанка.

Застенчивая, точно красна девица,
Старается, язык мой изучая.
И Заболоцкого постичь надеется,
Из самовара нацедивши чая.

Любовь последняя, куст можжевеловый –
Конец ей виден и столбцы начал.
А я ищу, ищу в строках пробелы
И вижу то, о чем он умолчал.

И ни при  чем здесь кровь, происхождение,
Хоть не славянка я и не славистка,
Все то, что для нее – недоумение,
И явственно, и горько мне, и близко.
1983 
 
Грибоедов
К чему предчувствия? Даст Бог – и уцелею…
Но все ж поспеть бы с Ниной к алтарю,
Не угодив под нож ни к персу-брадобрею,
Ни к ласковому батюшке-царю.
В элегии срывается дыханье.
Вот рифмоплет – двух строчек не сплести.
Единственное завершил созданье,
Что остается после тридцати?

Царева служба. Никуда не деться.
Перо притуплено. Отчаянье. Разлад.
И не судьба на Нину наглядеться –
Из-под венца да в пекло. И назад
Пути не будет… Хоть о том не знаю.
Грехом не поминай меня, Москва.
Тебя в крутых горах зову и проклинаю,
И, может, впрямь, Комедия жива.
1984 
 
Осколки музыки
Алле Гербер
1
 
У дискотеки 

Возле сверстников он слоняется,
Осаждающих дискотеку.
И сутулится, и стесняется,
Чуждый возрасту, чуждый веку.

Как Иосиф, братьями брошенный,
Что он делает на Пиккадили?
Может быть, российской порошею
Пронесен сквозь версты и мили?

Все святилища перепутаны –
В дискотеку ли, в синагогу?
Мнется маленький, перепуганный,
Припадая к чужому порогу.                                          

2  

Стриптиз 

То в откровенном ровном свете,
То в блеске звезд, то в плеске фар,
А то проносятся в ракете
И сбрасывают с плеч скафандр.

Красавицы нагие в Сохо, 
В искусство и в любовь игра…
Здесь, на эстраде, вся эпоха,
Где даже космос – мишура.

Не стыдно им и не бесстыдно.
Есть реквизит, есть ремесло…
Мы в темном зале дышим скрытно,
На сцене чересчур светло.

Как нам, заезжим ротозеям,
Понять плясуний восковых?
Холодный мрамор нимф музейных
Живей и трепетнее их.

Надежно в наготу одеты,
Софитами защищены…
А наши песенки пропеты –
Мы пуще их обнажены.

3                       

Осколки музыки на мостовой.
Разбита вдребезги пластинка.
Не воскресить мелодии живой.
Аккорд последний – черная песчинка.

В полночном Сохо, в Тауэре днем –
И это я была? Да неужели?
Что ж  звуки те в сознании моем
И прокрутиться не успели?

В толпе Гайд-Парка, вспрыгнув на шесток,
Кого чихвостил отрок бородатый?
Блокнот истертый, скомканный листок,
Небывшие, невспомненные даты.

Но вот в окне прохожий промелькнул.
И разве он не так же безвозвратен?
Созвучья «ни-ко-гда» тягучий гул
Мне, словно диск заезженный, понятен.
1984
 
* * *
Не написать «Божественной комедии»,
«Потерянного рая» не создать,
Не выбьют наших профилей на меди,
Потомок наш не будет рассуждать
О смысле наших дел, пророчеств наших,
Нам не жалея почестей монарших.
В комедии житейской поневоле,
Тоскуя по великим временам,
Ничтожные разыгрываем роли,
Хоть веку нашему премного драм
Досталось, да таких, что ужаснуться
И Дант бы мог… Кому же хватит сил
Бессмертными словами тех коснуться,
Кого наш век под гром фанфар казнил,
Им обещая обретенье рая
И в яму оркестровую швыряя.
1985
 
Отпуск в октябре

1

Запечатлеть мгновение? Оно уже другое.
Вот берег на волну бежит и убегает с ней.
Над ними тройка облаков
                             стоит как бы в покое,
Но что ж она похожа так
                                 на скачущих коней?
Воочью я видала их,
                            иль в ленте о ковбое
Когда- то в детстве, в том кино
                                           напротив Зоопарка?
Запечатлеть мгновение? Оно уже другое –
И нет коней, а есть дуга, подкова или арка,
Подсвеченная изнутри
                               соцветием лучей,
А это значит, что опять
                                     сегодня будет жарко.
И сразу плеск, и сразу визг, и взгляды горячей,
И хачапури фыркает, и воет кофеварка.

Скакали кони – но когда –
                                 средь голубых степей? 


2

Полночный серпантин 

Серпантин полночный душный,
Мчимся в темноту.
Чуть закладывает уши.
Говорит водитель: «Слушай,
Любишь быстроту?»
Фары валятся с небес
В лоб, впритык, наперерез.

Рассказать о чем нам склонны
Быстро гаснущие склоны,
Мы зачем сюда?
Моря запах,
В черных лапах
Первая звезда…

3

На этюдах 

В горы  поднялся, стоит, озирается,
Щурится под зонтом.
Слева – песчинки людьми притворяются,
Справа – вершины в тумане теряются…
Что же ты выберешь, влюбчивый гном?

Дом на плаву, озерцо и дорогу,
Ослика и старика…
Море?.. Но Бог с ним – его слишком много,
Марево лезет по склону полого,
Холст перламутром грунтуя слегка.

Тернер, конечно… Да нам бы попроще –
Кисти утопишь в безлюдье морском –
И не зеленые ровные рощи –
Дерево, холм с коровенкою тощей,
Краешек тучи, скрывающей гром…

Что ты? О чем? Здесь другие стихии.
Легче придумать, чем их воплотить,
Или, прогнав притязанья пустые,
Бросить палитру свою и впервые
Галькой, песчинкой себя ощутить.
Пицунда, 1886
 
В Матвеевском
Вот Кунцевский его чертог,
Но им холопы завладели,
Забыли возвратить залог…
Садясь в скрипучие качели
И хром рассохшихся сапог
От почвы отрывая еле,
Летит он, ищет с прошлым встреч.
Сливается истлевший френч
С листвой сухой, в закате тает.
Что френч? И дух его, и речь
Над каменным гнездом витают.
Провалы глаз, как светляки,
Горят во тьме неутоленно –
Здесь доживают старики,
Кряхтят в бессоннице бездонной.
Какую казнь, какую месть
Для них, бежавших тюрьм и ссылки,
Теперь вернее предпочесть?..
Глядит в плешивые затылки
И щерится запавшим ртом,
Шуршит пустыми сапогами –
Днем раньше, или позже днем –
Свидание не за горами.
Он будет вновь и царь, и Бог,
Сквитается за все со всеми –
Один конец, один итог –
Остановившееся время
И ссылка, общая для всех,
Где вновь он судит и карает.
И, предвкушая ночь потех,
Он в куст раздавшийся ныряет.
1986 
 
Белый лес

Памяти мамы


1 

Мне бы красок других, да вокруг белизна,
Как халаты и стены в больнице,
Где тревожная ночь коротка и черна,
Где звоню я дежурной сестрице –
Задремать не успев, прибегает она,
Разлепив молодые ресницы.

Мне бы звуков других – 
              только скрип, только всхлип,
Слабый стон, как в той белой палате…
Шорох ломких осин и надтреснутых лип,
Лес, как в гипсе, как в марле и вате,
Пластырь снега на ветки больные налип –
Никаких лазаретов не хватит..

Только запах другой, только воздух другой,
Хмель мороза в сквозном коридоре –
Ни врачей, ни сестер – но пахнет вдруг сосной,
И мое укрощенное горе
Отступает, крадясь за моею спиной,
Позволяя вздохнуть на просторе.                                    

2

Как же судьба меня покарала!
Господи Боже! Господи Боже!
Мама в поселке пустом умирала
На полосатом продавленном ложе.

В доме чужом, где глядели с обоев
Молча картинки переводные,
Брошена мной, расставаясь с собою,
Мама моя погибала впервые.

Я пробегаю мимо балкона,
Где ее дух одинокий витает.
Что же так тихо? Ни зова, ни стона...
Только ольшаник кадиш читает.

3

Мне все равно, где жизнь дожить –
Под этой твердью
Мне над любимыми кружить,
И горевать, и ворожить,
Или со смертью
Мне повстречаться на земле,
Где все сначала –
Я вижу, как душа в золе
Затрепетала,
И вырвалась, и унеслась,
И где, не знаю,
Виной измучась, обнялась
С тобой, родная...

4 

Даже песен твоих я забыла начала
И забыла концы – лишь обрывки звучат.
Смолкнув, слово родное ты мне завещала
В час, когда угасал твой невидящий взгляд.

Я, транжиря при жизни твоей, после смерти
Без подсказки едва ли словцо воскрешу.
Семью семь сургучей на заветном конверте –
Вскрыть не в силах сама. а кого попрошу?

Слово предков моих иссыхает, забито
Мощной осыпью речи, звучащей вокруг.
Только душу щемит тот напев позабытый,
Тот возлюбленный твой, тот задушенный звук.  

5

У больничного окна 

Хворый тополь и бойко лопочущий вяз,
Вся прозрачная летняя вязь
Только в памяти той, предыдущей,
Заслоненной безжалостно четким окном,
За которым приземистый дом – иль не дом,
А казенный приют для ушедших с земли,
И автобус, безропотно ждущий –
Я глядела, как рдели букеты, как шли
Горстки тихих людей и как черные шали
Возле дома склонялись в июньской пыли
И на жестком ветру трепетали...

Мне другого уже не увидеть в окне –
Только тени на желтой стене.

6

Надгробные речи –
оплывшие свечи,
но воск застывает,
храня каждый звук,
но вот уже к нам
кто-то тихо взывает,
а нам нету дела,
а нам недосуг.
Живущий 
за жизнью земною
в погоне
все хвалит кого-то,
кого-то хулит,
кого-то ласкает,
кого-то хоронит…
А дух, ужасаясь,
во тьму погружаясь, 
как раненый пес,
в своей будке скулит.

7

Я узнала вкус потери.
Будто с кем играю в прятки,
Пробегаю без оглядки
Мимо вслед глядящей двери,
За которой ты жила,
Где последние тетрадки
На краю стола.
Я узнала вкус потери.
Мимо дома, мимо двери,
Будто отнят ключ.
А навстречу зубы скалит
Острый, блещущий, как скальпель,
Тыщеглазый луч.
1987-1988
 
Молодечно

Отцу

От молодого возмущенья
Был злее голос и шумней.
Устав от лжи и отвращенья,
Теперь, когда прошу прощенья
У дней моих на склоне дней –
Хочу не взрывчатых огней,
А медленной грошовой свечки
В том, мной не узнанном местечке,
Меж дорогих тебе теней.
Там капал воск, бледней, чем лица,
Там в сказках высилась столица,
Что всех местечек мне родней…
Не зря, видать, слабеет голос:
Ось надломилась, раскололась,
А мне лишь подбирать осколки,
Как нищенке на барахолке
В твоем ребячьем Молодечно.
Ко мне оно добросердечно,
Лишь дом затерян, как иголка, 
Как деда моего ермолка,
Как в землю вросшее окно,
Как бабушки веретено.
1987 
 
* * *
Когда со всех сторон сжимает ночь –
Боль собственная и чужая –
Но ты еще смирить ее охоч,
И в стекла дождь стучит, воображая,
Что в силах он тебе помочь;
И сон вокруг тебя такой живой,
Ребенок вскрикнет, сбросив одеяло,
И где-то на неспящей мостовой,
Настороженной, ровною, пустой,
Грохочет утра нового начало –
Тогда уверуешь, отчаявшись заснуть,
Что день тебя коснется сердобольно,
К стеклу прильнешь – сквозь тополь
                                            тонкоствольный
Заря сочится, чтобы мрак смахнуть…
В сырой листве темно, а в небе вольно.
1988 
 
Наш доктор

Захару Ильичу

Наш доктор ни о ком не скажет худо.
Всем улыбается, а сам  о т т у д а,
Где зеков врачевал семнадцать лет,
Свою баланду отдавал в обед
И улыбался хворым так широко,
Что с ходу получил прибавку срока.
Об этом он рассказывал не сам,
А те кто пайку с ним делили  т а м.

… Когда идет он по траве весенней,
Мне думать нравится, что есть спасенье
От боли, оскорблений и клевет, 
Что знает он лечения секрет,
Что  бор глухой порой ведет, как в сказке,
К попранью зла в ликующей развязке,
И знания мои – со стороны –
Случайны, однобоки, неполны.
1987
 
Вечер памяти
«Уведи меня в ночь, где течет Енисей…»
Мандельштам          

А теперь вечера и аншлаги,
Все о вас – впопыхах, второпях.
Ваша боль испещрила бумаги,
Ваши плахи чернеют в снегах.

Вопиет о вас в тысячном зале
Запоздалый смельчак адвокат,
Вы об этом ли помышляли,
Завернувшись в дырявый бушлат?

О бумажном дозволенном гневе
Может, вам насвистит снеговей?
К вам, замолкшим, вмурованным в север,
Эту весть устремит Енисей.

Может, сверху глядите на реки,
Что пока не повернуты вспять?
В нашем веке и реки-калеки,
Даже им под конвоем бежать…

Так простите же вы всех прозревших,
В ком затравлена мысль не совсем,
Да и тех, в общей лжи постаревших,
Кто пожизненно робок и нем.
1987
 
* * *
Мне хочется сказать о розовых восходах,
О легких небесах, о ветреной любви,
И коль вздохнуть нельзя, ну так хотя бы продых,
Хотя б спокойный взгляд... Забудь и не зови.
Теперь не до того... Косматыми лучами
Закат кровавит путь, зашарканный тобой.
Как силится луна короткими ночами
Пролить свой мирный свет  над алчущей толпой,
Бессонною враждой, неутолимой жаждой –
Не сыщешь родника, отравлена вода...
Как хорошо мечтать, что где-нибудь однажды
Увижу синий свет, тугие невода,
Улыбку доброты, просторную дорогу,
Под свежею росой ожившую листву...
Тогда, не смяв травы, я подойду к итогу
И бережный закат свободой назову.
1988 
 
* * *
Неужто снег? Неужто лес?
Но рядом ропщет площадь.
Что нам в спокойствии небес?
И свет исчез, и Бог исчез,
И нет их в сонной роще.

Забыла площадь, ошалев,
О бессловесном Благе.
Ревет тысячеликий гнев,
И нет земли, и нет дерев –
Лишь лозунги да флаги.

Как люди доняли людей!
Как страшно ненавидим
За то, что в скудости своей
Мы сторонились площадей
И ропот был невидим.

Не смоют легкие дожди
Пудовое молчанье
Так не суди и не ряди,
Какие громы впереди,
Какое воздаянье...
1988
 
Художник
Спокоен и незрим
Неутомимый дух.
Ты именем своим
Не будоражишь слух.

Где поношенья свист?
Где счеты на торгу?
Ты прошлогодний лист,
Затерянный в снегу.
 
Ты бросить кисть не смог.
Перед холстом уснул.
И знает только Бог,
Что он в тебя вдохнул.
1988
 
* * *
Тридцать лет говорила,
а нынче ни слова, ни вздоха.
Никого не корила –
во всем виновата эпоха.
Во всем виноваты 
эпоха, судьба, человеки,
Земля так поката
в двадцатом изношенном веке –
нельзя не скатиться куда-то,
где нынче ни света, ни жизни,
и ежели сам ты не сгинул,
так плачешь на тризне.
Глаза не поднимешь,
от жалости изнемогая.
Ни слова, ни вздоха...
Но все же эпоха другая.
Другая ли? Ветры другие,
но те же вулканы.
Сдернули кожу,
солью присыпали раны –
старые новые...
Прежние вечные счеты –
кто на охоту, 
кто возвратился с охоты.
Зверь или егерь –
мой ближний мой брат окаянный?..
1988
 
* * *
Я прищелкивала каблучком,
Малолетка, "барыню" плясала.
Запевала " Степь да степь кругом"
И в мечтах пропавшего спасала.

Мама печь топила, а ямщик
Где-то без коня и без подводы
В тундре ли, в степи – ищи-свищи –
Сгинул наяву от непогоды.

Ждет меня натопленный мой дом,
Говорят, пора забыть о стуже...
Что же тянем " Степь да степь кругом",
И  л у ч и н а  о недоле тужит?..
1988 
 
Армянам

1

9 декабря 1988 

Белила. Черный холст.
Широкие мазки.
Зима и тыща верст
Узорчатой тоски.

Как тихо на пиру.
Но вдребезги хрусталь.
Бессонницей вберу
Истерзанную даль.

За тыщу верст беда.
Восставшей бездны гром.
Там стонут города
С проломленным хребтом.

Плясать пошла земля
И выплеснула дно.
Что человек, что тля –
Неужто все равно?

2

Где пери в тугом трикотаже
Дразнила прабабкин рояль,
Там нынче у дома на страже
Цветет ли, как прежде, миндаль?

Та гурия, та пианистка
Не слишком ли дерзкой была?
На шее жемчужная низка,
В глазах вдохновенная мгла.

И, вправду, неточные звуки,
Забытые мирные дни…
А нынче библейские муки
И рев в тыщу глоток: «Распни!»

Какой людоед распаленный,
Впервые спустившийся с гор,
Подумать посмел бы, что горы
Расстреливать можно в упор;

Что сменится пир живодерней,
Что стенка на стенку попрет,
Что ненависть тронула корни
И сохнет миндаль у ворот!? 

1988 

3

Бегут, черноволосы, чернооки,
От черных смут, как сотни лет назад.
Суха земля – лишь беженцев потоки,
И, отторгая древние уроки,
Вновь камни отрясает Арарат.

Бегут, бежим, бежите – вдруг припомнив
Зов предков, крови зов… Но позабыв,
Где хоронили мать, себя хороним.
Спастись ли от свистящей вслед погони?
Ров позади, а впереди – обрыв.

4

По глыбам разбитым, по гиблым полям
С истерзанным выжженным скарбом
В отчаянье черном бегут они к нам
По рытвинам, кочкам, ухабам.
Бегите, пока еще можно бежать,
Пока еще не обложили.
Земля вас и та отказалась держать,
Не жалко для вас только пыли.
Бегущих от взорванных стен и дорог
Спасительно ждет бездорожье,
Раскисшая гать, тощим хлебом попрек
И мы в лихорадочной дрожи.
Спасайтесь, покуда не гонят назад
Бродяг меж колдобин столичных.

Нам в спину усталые дети глядят
Со слипшихся коек больничных.
1988 

5

Памяти Т. Бархударяна 

Друзья мои – как же вас мало!
Провалы от слов до поступка...
Дымок – и погашена трубка,
И слов ободренья не стало.
Устал и ушел предпоследний –
Как мало его ободряли!
Народ его тысячелетний
Слыхал его имя едва ли.

Он кашлял в тумане табачном
В светелке своей низколобой,
И слово, как утро, прозрачно
Рождалось с повадкой особой.
Насмешник, мудрец, самозванец,
Варил он свой кофе турецкий,
Тбилисец, москвич, ереванец –
И некуда, некуда деться.

А нынче он слышит во мраке
Скорбящей душой армянина
Мольбу обреченных в Спитаке
И колокол Эчмиадзина.
Декабрь, 1988 
 
* * *
Брожение, отображение
Ограбленных десятилетий.
Живой меняет снаряжение,
Живой барахтается в Лете,
Историю трет наждаком –
Не оттереть,– но все ж словесность
Припоминает честь и честность,
Листая дедовский альбом.

Почти забыты, чуть знакомы,
Расплывчаты черты лица…
Куда ж девались те альбомы,
Где встретишь брата и отца?
И где хотя бы негативы,
Где снимки в профиль и анфас
Тех, убивавших, тех, кто живы,
Кто выполнит любой приказ?..
1988 
 
Ночной скрипач
Скрипач весь вечер не смолкал.
Держась за тоненький смычок,
На струнах в небесах витал.
К нему всходил ржаной дымок,
И, затевая карнавал,
Внизу пылили сотни ног.

Там богомольный старичок
Топтался, музыке молясь.
Закрыл свой хедер на замок
Меламед и пустился в пляс.

Созвучиями одержим,
Скрипач не видел, как дымки
Сгущались в ядовитый дым.
И замирали старики,
Ловила воздух ребятня,
Вжималась в юбки матерей.
Еще не скрылись краски дня,
Скрипач мелодии своей
Не доиграл, а сотни ног,
Пыль подымая вдоль плетня,
На вечный уходили срок.
Но скрипка в тающих руках
Не замолкала. Черный прах,
Густых дымов зловонный шквал
Мелодии не задевал.
Она летела в облаках 
Без конвоира и оков,
И кто-то, говорят, слыхал,
Как там, где был закопан ров,
Скрипач невидимый играл
Всю ночь мелодию без слов.
1988 
 
У экрана
Мальчик с экрана глядит исподлобья,
На руки брошен няньке сторукой.
Разве впервой нам несчастье и злоба,
Что ж себе душу травить этой мукой.

Переключите! Другую программу,
Где веселее – найдем сердобольно.
Хоть бы погоду, хоть бы рекламу –
Злобою дня тяготимся невольно.  

Тот, из отвергнутой передачи,
Нас не настигнет в приютской коляске.
Не засмеется и не заплачет,
Словно родился в трагической маске.

Переключите! Прогулка в загоне.
Нет, ни при чем здесь картина Ван Гога –
Это гуляют трехлетние в зоне,
Робко роняют два пойманных слога:

Ма-ма – но что это, не объяснили.
Ма-ма – но кто это, не показали.
Слава Те Господи, переключили –
Скачут подростки в Останкинском зале.
1988
 
* * *
Истлевают порфиры, тоги,
Но все щелкают зубы стальные.
Воскресает тоска о Боге,
Отторгаются боги земные.

Кем же в те сатанинские руки
Были вложены меч и заступ,
Чтоб откалывал адские трюки
Тать лихой, пустоглазый, задастый?

На земле расплодились  владыки
Беззаконно, бессчетно, безбожно.
А простится ли грех наш великий,
Знать дано только пыли острожной.
1988
 
* * *
Здесь Глазунов, а там Филонов.
Чудачат, плачут, рвутся годы –
Как будто не было заслонов,
Как будто мы другой породы.

От благолепья до скелетов.
Музеи здесь, а там вокзалы,
Где третьи сутки ждет билетов
Мой современник одичалый.
 
Свернулся на полу ребенок,
Укрытый драной мешковиной,
И голос обновленья тонок,
Как бледный нестеровский инок.

Там измордовано величье,
Здесь челядь сытая ликует…
А где-то перепалки птичьи
И тощий лес в снегу тоскует.

И дальнозоркость так ущербна,
Что стекол для нее не сыщешь.
Увидишь только горстку щебня
И горизонт, как пепелище.
1988 
 
* * *
Пахнет свежестью, влажной мятой.
Ночь – и можно уткнуться в журнал.
Там играет с луной канал,
Ну а век-то уже двадцатый.

Оторвусь от чтенья и вижу,
Как бесстыдно вода цветет.
Этот странноприимный год
Плещет под ноги смрадную жижу.

В эту многоглагольную ночь
Задыхается век дырявый.
Так уймись – не сыскать переправы,
Чтоб добраться, приплыть, помочь

Тем, кому помочь не сумели
Их любившие в немоте.
Лишь свистят на журнальном листе
Паровозы, пули, метели.
 1988 
 
Русские сказки
Девочку пугают
Шорохи ночные.
Баю, детка, баю,
Ветры ледяные,
Не врывайтесь в щели, 
Катю не будите.
Красные метели,
Дом наш обойдите.
Баю, баю – в книжке
Ни темниц, ни плена.
Пироги и пышки,
Море по колено.
Пусть Кощей Бессмертный
Где-то рыщет шало –
Ратников несметно,
Зла как не бывало.
Баю, баю, детки,
Маму звать не надо.
Сыч  молчит на ветке
Сказочного сада.
1988
 
* * *
Сосны хрипнут, сипят, 
             задыхаясь  в агонии,
и сутулый фонарь, 
                  вкруг которого тьма
еще гуще, бездоннее,
не желает, как встарь,
                  освещать колею –
только вялый валежник,
           только дряблый настил,
грохотал здесь когда-то 
                 проезжий тележник,
лошадиных не меряя сил,
понукая сквозь зубы
                   кобылу понурую,
для порядка играя кнутом,
гнал ее в эту оторопь,
                    волглую, бурую,
где распад 
            чуть прикрылся листом –
эка разница – фиговым, липовым,
                                   грушевым –
кляча пала, тележник умолк.
По долинам задушенным, взгорьям
                                     обрушенным
свежеотлитых пуль перещелк.
1989
 
* * *
Мы вновь с тобой накоротке,
Погасшие давно.
Не в мире нынче, а в мирке,
Не на пиру – на пикнике,
Разбавлено вино.

Припомни, как боялись слов.
В них не было нужды –
Чужой, на месяц снятый кров,
В пустых сенях вязанка дров,
Надежный плеск воды.

Будила автолавка нас.
Кормилец-грузовик
Там гостевал в неделю раз,
Вез хлеб и водку про запас
И растворялся вмиг.

Свою буханку прихватив,
Пугая поросят,
Мы шли сквозь строй плакучих ив
В избу, где ждал нас, чудом жив,
Бесценный Самиздат.

Под лампой в двадцать пять свечей
Сочился тайный свет.
В настороженности ночей
Друг к другу жались горячей,
Открыв, что правды нет.

Остывшую припомни печь
И шелестящий двор,
Возьми стакан и не перечь.
К чему уклончивая речь
И не о главном спор?
1989 
 
* * *
Частит будильник – времени в обрез,
Румянится все пуще бабье лето.
Лес облезает, сбрасывает вес,
И ледяной нацелился обрез
В таких, как я, закупоренных где-то.

Осенний голос мой не слышен никому –
Непрочное  растерянное слово.
В гербарий – стих, предчувствия – в суму,
Что делать мне с собою, не пойму,
Я к неизбежному преступно не готова.

И не могу решить, как не решает лес,
Спасать свою листву или застыть мишенью.
Все маюсь рифмами – попутал бес...

Вспорхнула белка и с немых небес
Мне сбросила скорлупку в утешенье.
1989 
 
* * *
Поезд спешит
В никуда ниоткуда.
Сонные лавки.
Сумок ни с чем
Неподъемная груда,
Длящейся жизни – 
Мимо удавки –
Хмурое чудо.
В этом – не мимо –
Вся жизнь проскочила –
Как разлучиться?
Как разлюбить мне –
Вовек нелюбимой –
Если назад
Властной памятью мчится
Лес нелюдимый?
1989
 
* * *
Здесь утренники холодны,
Как в том поместье,
Где снились о свободе сны,
Куда въезжали вести
Вдоль балок на перекладных,
Иль с нарочным, коль срочно -
Рождался ненарочный стих
Под плеск воды проточной.

А где-то солнце, взяв разбег,
Взмывает в синеву.
Там непонятно слово "снег",
Там я в веках живу,
Там предков дух, но никогда
Моим не будет день...

А здесь-то зреют холода,
И над лощиной пень,
На коем, кутаясь, сижу
В предзимней пустоте,
Кряхтит и тянет к рубежу,
Но на своем хребте
Тащу тысячелетний страх,
Любви несносный груз...

Услышу на Святых горах
Лишь песни зябких муз.
1989 
 
* * *
Осени вязкие петли.
Чавкает глина.
Помню, заносчиво пели:
Родина, мол, чужбина...

Не до созвучий, право,
Не до хмельных откровений.
Что ни рассвет, потрава
Все откровенней.

Быть бы нам, грешным, живу –
Кубарем с общей тачки.
Чуть прикоснулись к нарыву –
Горстью болячки.

Стены к ночи теснее.
Почва нас отторгает.
Но есть судьба потемнее,
Непоправимость другая.

Есть гневный свет над горою.
Боясь заглянуть вперед,
Безжизненною рукою
Я зажимаю рот.
1989
 
* * *
А ты цела, беседка над лощиной.
Скамья, дождем наполненный стакан,
Гнилого помидора половина,
Огрызок яблока, но воздух пьян,
Настоянный на преющих останках
Других бесед, доверчивых пиров,
Прошедшего истертая изнанка,
Зеленых дней свалявшийся покров.
Смахну брезгливо помидор недавний,
Осклизлый целлофановый мешок,
Гляжу назад, как сквозь слепые ставни,
Прощаюсь, плачу, пью на посошок...
1989 
 
* * *
Толкучка под окном,
Там давятся за квасом.
Мой выморочный дом –
Поминки с переплясом.

Швырнул какой кассир
Квиточек лотерейный?
Мой выигрыш – мой мир,
Удел как бы ничейный.

Орешник, дол, овраг –
Просторная неволя.
Мой проигрыш – пустяк,
Смахнули пешку с поля.

Сквозь пальцы квас течет.
Но бочка не бездонна.
Уносит прочь народ
Бранчливые бидоны.

Куда плывет балкон,
Когда сам воздух болен,
И чем грозит мне звон
Разбитых колоколен?
1989 
 
* * *
Дорогие впереди исчезли лица.
Все слышней нетерпеливый окрик:
                                                 «Трогай!»
Кто-то милый позади меня томится,
Но топчусь, как Валаамова ослица,
Хоть пологая легко бежит дорога,
Только  даль неразличимая пылится.

Позади меня поруганное поле,
Впереди благоухает виноградник.
Барабан стучит. Шофар дудит : «Доколе?»
Тянет руку горемыка-христарадник,
Я молчу, чтоб невзначай не выдать боли.

Все не так, как мне велит святая Тора –
От рождения меня коснулась скверна.
Потому глаза мне застит призрак мора,
Отреченья, Гефсиманского позора,
Потому не слышу Божьего укора,
Жмусь к стене да озираюсь суеверно.
1989 
 
* * *
Обглоданная ель. Застывшая дорога.
Сквозь марево кусты – оранжевый подбой.
В декабрьский гололед не подводи итога
И счеты не своди с издерганной судьбой.
Пока еще скользишь и носа не расквасил,
И верит старый друг, что близко Рождество,
Считай, что ты собой распорядиться властен,
Что некто не решил удела твоего.
Стенающая чернь – лишь ветки в непогоду.
Лишь ветер с кистенем тебе вослед: "Ату!"
Ты волен выбирать: под свист и вой – к исходу,
Иль ход по наледи к последнему кресту.
1990
 
* * *
Горница, горлинка, грусть –
Нет вас в моем словаре.
Город, грохочущий груз
Товарняков на заре.

Грай голенастых ворон.
Вдруг на обочине – лось.
Как со своих похорон
Мне улизнуть удалось?

Вот и боюсь задремать,
Чтоб не забыть навсегда
Черную мертвую гать,
С чревом пустым поезда.

Вот и проснуться боюсь –
Вдруг мне на память придут
Горница, горлинка, грусть,
Ты и невысохший пруд...
1990 
 
Прощание c Москвой
Снег так старательно сыплет,
                             чтоб не забывали,
Непререкаемый в этом разоре,
                                    в этом обвале,
Незамечаемый – стулья толкутся
                                       вверх дном,
Пятнами стены пошли, осыпается дом.
Дом кувырком, тает снег,
                               обнажается суть.
«Пушкина, Пушкина» сунуть в баул
                                            не забудь!

Полки зияют, как жизнь, 
                              опустевшая вмиг,
Белая ветка в окне – 
                        одиночества крик –
Я остаюсь, я сажусь на диван в уголок,
Хлопья бумаг,
              снежно-белый молчит потолок,
Небо молчит, 
                 я не слышу подсказки его.
Вот и все кончено. Вот и совсем ничего.
1990