Лодка на снегу

(художник М. Эльконина) – Москва, «Советский писатель», 1986, 144 стр.

 
* * *
Хоть мир широк, строка моя узка,
И лишь мой малый мир в нее вместится.
В нее стучатся страны и века,
Но строго обозначена граница.

Мой малый мир! Помилуйте, но в нем
Любовь и смерть, последнее объятье.
В нем расставанья залиты вином,
В нем давний счет, предъявленный к оплате.

Как переулок мой, узка строка,
Но в каждой улочке грохочет город.
Мой малый мир – клочок черновика,
Кровоточит он, колеями вспорот.

Размыты строчки кляксами дождей
И ластиками шин поспешно стерты,
И вновь проявлены в тиши полей,
Где мир мой ширится, вбирая версты.

Пусть, точно комната, тесна строка,
Но в ней, как в комнате, три поколенья.
Лишь названы – не узнаны пока…
Не сдаться бы и не предаться лени!

Мой малый мир! Он ждет таких трудов,
Что мне на них навряд ли хватит жизни.
А сосны за окном поют,
                      поют без слов,
И целый мир в их гулкой укоризне.
1976
 
* * *
Апрельские причуды,
Незваный снегопад.
И ты, невесть откуда –
Не муж, не друг, не брат.

Минутна откровенность –
Минутой дорожу.
Ах, временность, мгновенность,
Опять я вам служу.

Струится снег весенний
И голову кружит.
Не зная опасений,
На тополях лежит.

Лежит и вниз не смотрит,
Где гибнет белизна,
Где в свежих лужах мокнет
Земля черным-черна.
1974
 
* * *
Ф. Я. 
Когда мы сквозь холодный  тротуар
Почувствуем земное притяженье
И каждый шаг свой ощутим, как дар,
Знак высшей милости в простом движенье,

Когда о руку обопрусь твою –
А в ней уже не та, былая, сила–
Я обернусь к последнему жилью
И к первому, что нас благословило;

Когда замедлит бег веретено
И оборвется, истончится пряжа,
И взглянем мы на бледное рядно,
Где углем черным каждая пропажа,

Когда отринем все, что не сбылось –
Все, что свершилось, станет драгоценно,
Все распрямим, что шло и вкривь, и вкось,
Любое слово вспыхнет сокровенно.

Осядет все случайное на дно,
Все то, что подлинно, взойдет высоко,
Коль будет это счастье нам дано,
Коль небеса не призовут до срока.
1976
 
Балтика

1

Красноречивому солнцу осталось последнее слово.
Сказало – и заслонилось широкой дрожащей рукой.
И вправду красиво – и розово так, и лилово.
Такое смиренье, такой невеселый покой.

Но, кажется, море-свидетель 
                         еще не предчувствует  мрака,
Хотя уже забрано четкой решеткой ветвей.
Кого ограждает та черная сетка, однако?
Как сбивчивы доводы тонущих редких огней!

В изменчивом свете отчетливы две вертикали:
Угрюмый костел и подъемный заносчивый кран.
Немало подобных закатов они повидали,
Хоть храм не равняю я с краном, что юн и багрян.

Им, верно, известно, что их одиночество мнимо,
Как осуждение солнца, что завтра свободно взойдет,
Как заточение моря, чья воля неоспорима,
Как скованность речи, пока созревает восход.

2

Ночное шоссе

Ю. Дружникову

Все повторяется, и все – неповторимо.
Вновь с четырех сторон – неуловимо –
Тихоголосый снег проходит мимо,
Чтобы когда-нибудь – дорог шоссейных
                                    крест,
Снег по стеклу, шлагбаум, переезд,
Прерывистая речь,
                 незавершенный жест
И осыпание секунд за переездом,
Где путь обратный стрелкою отрезан,
А путь вперед открыт –
                       да не про нас.
Среди неоновых застывших глаз
Дрожит подслеповатая луна.
Как будто прав исконных лишена,
Моргает неуверенно, а снег
Ей веки склеивает... И побег
Нас от себя – лишь фонарям открыт...
А снег живой под шинами горит,
Заглядывает в стекла, мчится мимо.
Все повторяется – неповторимо –
Со снегом снег сквозь годы говорит.

3                                

Кириллу 

Три стены, а четвертая – море,
Заштрихованное сосной.
И шаги не ко мне в коридоре,
Разговоры вокруг не со мной.

Разве мало? Толика  покою,
Птицы белые, штиль да туман.
Но к руке вдруг прижмется щекою
Пятилетний чужой мальчуган.

Сяду рядом, и стану моложе.
Благодарность, и нежность, и грусть.
А ребенок мне песенку сложит
И расскажет стихи наизусть.

Вот и славно. И время очнуться,
И мудреных довольно затей,
И не надо к другому тянуться –
Лишь к  доверию птиц и детей.

4

Ветер в Юрмале

Он зиму осилил в три дня
И с берега гонит меня.
А берег уже обнажен.
Стряхнув затянувшийся сон,
Очнулся и, лежа ничком,
Касается желтым виском
Зеленых распахнутых вод;
Гигантская чайка плывет,
А, может быть, малая льдина?
Но то подмалевок. Картина
Едва намечается. В ней
Ребячливый первый ручей
И фениксом взмывший плакат,
Что был снегопадом подмят.
А небо – скажите на милость! –
Как синий цветок распустилось…
Но ветер, не зная острастки,
Все давит из тюбиков краски.
Палитра все гуще, пестрее,
А лужи все глубже, и реет
В конце февраля запах лета.
В промокшем песке розовеет
Ракушка – осколок рассвета,
И скромная искорка эта
Мне руку озябшую греет.
1976

5                       

Я-то в дом забиваюсь, а им каково,
Как их треплет и ночью, и днем!
Но у сосен такое, видать, естество,
Что им ветер и дождь нипочем.

Так жестка эта хвоя, и ствол так шершав
И на прочность проверен в веках,
Чтоб тяжелое небо держать, распластав
На кривых узловатых руках.

Не дано им, и стойким, и долгим, понять,
Почему рвемся прочь от корней
И за право и небо и землю менять
Платим краткою жизнью своей.

6

Старушка и птицы

Н. А. Павлович

Старушка скликала чаек в лесу:
– Чаю, чаю! – кричала. – Вам хлебца несу! -
А ей отвечали вороны: – Кар-р!
Прекр-р-расный хар-р-ч!
                        Дар-р-ровой  товар-р!
Старушка сидела на черном пеньке,
Горбушку зажав в невесомой руке.
Ждала она птиц, белокрылых и юных,
А темень сгущалась, и в клювах чугунных
Добычу стремглав уносили вороны
На изнуренные ветром кроны.

И слух уж не тот у старушки, и зренье,
Воздушное, белое оперенье
Щербатой гребенкой пригладив слегка,
Довольна, брела с посошком из леска
В свое небогатое хлебом жилье.

А следом, горланя, неслось воронье.

7

В доме отдыха

Едва я лампу погасила,
Как холод побежал по коже.
А за окном заголосило,
Заныло…Что творится, боже!

С каким азартом кто-то чавкал,
Жуя перила и карнизы!
Зашлась котом весенним чайка,
Хрипя, ей вторила овчарка –
Стонало, выло сверху, снизу.

Кто с валидолом, кто с уколом
Не спали девять этажей –
Кто с женами, кто без мужей –
Дрожали перед произволом
В постели временной своей.

Все то, что ряской затянула
Размеренная повседневность,
Бесчинство моря всколыхнуло –
Обиду, зависть, горечь, ревность…

Трясло до самого рассвета.
Но зная правила игры,
Все были к завтраку бодры.
Единственная ночи мета –
В подглазьях синие бугры.

Трудясь над утренней котлетой,
Все отдыхали до поры.
1977
 
Соната об уходящих
Желтый снег, перемешанный с мокрым песком,
Но асфальт по-июльски сухой.
Топольки-голыши вдоль дороги рядком,
С ними няньки – осина с ольхой.
Нас немало еще. Мало будет потом.
Еще ходим гурьбой, гомоним вразнобой,
Еще спорим, влюбляемся, верим, поем,
Прошлогодние листья ногами гребя...

Но и это уже без тебя.

И была та зима на сквозном берегу,
Та колючая синь. Жаль, что дни коротки.
Расцвели снегири на монаршем снегу,
Красный лыжник – снегирь – вдоль белой реки,
И еще нам тепло в поредевшем кругу,
И еще забиваться в дома не с руки,
Хоть исчезли с окрестных дворов старики
И на ломких веревках твердеет белье...

Но и это уже без тебя, без нее.

Помню зной, когда сыпалась стружкой трава
И ржавела без дела коса,
Как сухая кора, выгорали слова,
Когда пламя валило леса.
Цепенела душа, ни жива ни мертва,
Лишь ревела огня полоса, 
И казалось, уже не сыскать никого...

Нет тебя, нет ее, нет его.
 
Но и лето прошло. И черед октябрю.
Вслед за нами дожди-шаркуны по пятам.
Но одни ли дожди? Плотно дверь затворю,
Приглушу жадный шорох страниц по ночам,
Оглянуться забуду, тоску усмирю.
Я к сыновним прижмусь еще близким плечам,
Чтоб не видеть, как свет у соседей погас...

Нет тебя, нет ее, нет его, нету вас.

Повторятся не раз и торжественный снег,
И на ветках весенних мальчишеский пух,
Легкий бег безнадзорных уклончивых рек,
Смех детей и тяжелые слезы старух.
Сыновей наших этот забывчивый век
Вряд ли будет щадить. Лишь бы свет не потух
В окнах тех, кто им дорог, пусть хватит огня...

Только это уже без меня.

 
 
* * *
Огромный дом. Огромный город. Огромная страна.
Лишь ветка шелестит в окне.
                                 Лишь глухо шаркнет шина.
Лишь на обоях всплески, зыбь. Колеблется стена,
Подхваченная вкрадчивой ночною паутиной.

И я покачиваюсь в ней в предощущенье сна.
Все глубже погружаюсь в ночь, в ее гамак бетонный.
Один – затерян в ней мой сын. В ней мать моя – одна.
Что брезжит, что мерещится им в западне бездонной?

Их сны, их явь вобрать в себя мне сила не дана.
Ночь перевоплотится в день. А мне все быть собою.
Мне только всплеск. Мне только зыбь.
                                                   Мне не коснуться дна.

А кто-то бродит за окном и дышит за стеною.
Огромный дом. Огромный город. Огромная страна.  
1977
 
* * *
Что ж, покоя тебе и удачи.
Но, простившись, прозрей, вспомяни,
Как незрячи осенние дачи
В чуть живой облетевшей тени.

Как забыв городские привычки,
Здесь дворняги бродили да мы,
Как взывали не к нам электрички,
Как, робея, всходили дымы.

Как тому, что боялось назваться,
Чье название так нехитро,
Мы с тобой не давали прорваться,
И бумаги страшилось перо.

Как твердили себе во спасенье,
Что не вечно мы будем одни,
Что ненадолго это везенье –
Запоздалые ясные дни.
1977
 
* * *
И все же к тебе я лицом припала,
А ты был смущен и немного растроган,
Как девочку, по волосам меня гладил,
И щек моих мокрых касался губами,
И урезонивал неуклюже,
Обескуражено и виновато,
Хотя ты виновен был только в том,
Что встретились мы ненароком.
А я у тебя просила прощенья,
А я, захлебываясь, твердила,
Что минет и это, все будет, как прежде,
Просила нелепые эти признанья
И стыдные детские эти слезы
Забыть поскорее, и снова впервые,
И снова в последний единственный раз
Тебя обнимала все горше, счастливей…
 
И так это было невыносимо,
Так живо было и больно,
Что я не выдержала, проснулась,
Оторвалась от сырой подушки
И поняла, что другого не нужно:
В плечо твое однажды уткнуться,
Однажды прижаться к тебе губами –
И можно не просыпаться.
1977
 
Зимний сонет
Ни проблеска недавней пестроты,
И глухота поселком завладела.
Проулки обновленные пусты,
Сорока снег долбит на ветке белой.

Под зимним грузом горбятся кусты.
Замолкло все, что пело и звенело.
К тебе среди вселенской глухоты
Пробьюсь ли по тропе заиндевелой?

Похолодало. Я опять одна.
И никому к душе не прикоснуться.
Слепит и оглушает белизна.

Услышь хоть что-нибудь!  Не на года –
Дай хоть на миг от глухоты очнуться,
Движенье уловить под глыбой льда.
1977
 
* * *
Все ближе подступает, все быстрей
Безмерность, где меня с тобой не будет
И где тебя поутру не разбудит
Неосторожный скрип моих дверей.
Когда б могла я надышаться впрок,
Тебя касаясь взглядом незаметно.
Не посягну на время и на место,
Лишь в памяти оставь мне уголок.
В него не вторгнусь я до той поры,
Пока вдруг не захочешь отогреться.
Всего-то – пристальней в глаза всмотреться
И вспомнить наши робкие пиры.
И на случайный краткий твой призыв
Я улыбнусь тебе с того порога,
Что был так близок. Постою немного
И тихо скроюсь, двери затворив.
1977
 
* * *
Ты мучился, думал, рядил и гадал.
Надумал, решился, свободу мне дал.
Свободу ты дал мне холодную,
Ненужную, безысходную.

Так русло свободно, расставшись с водой,
Земля, что простилась с травой молодой,
Да только была бы тебе незнакома
Пустая свобода остывшего дома.
 
 
Кокчетав
Сыну              
1

Письмо из Малеевки 

Вновь щеголь май, сорвав сырой чехол,
Давай менять наряды трижды в сутки.
Того гляди – наступишь на подол,
Где бисером трава и незабудки.

Взмахнет черемуховым рукавом,
Обуется в сурепки желтый лепет.
Украсившись еловым колпаком,
Бубенчики пунцовые нацепит.

Твой май, сынок, отсюда в тыщах верст,
И мне не угадать его палитры.
К тебе, к нему прокладываю мост,
Нагромождаю дней пудовых плиты.

Не в силах помириться с красотой,
Тебе не видной, от тебя далекой,
Я в май спешу, не нами обжитой,
Сбежавший вниз  по сопке крутобокой.

2

То ль за стеной вода, то ль радио журчит –
Пытаюсь уловить, три такта сосчитав.
И вот одно словцо настойчиво звучит,
Далекий кочет кличет: «Кок-че-тав!»

К чему пророчеством тревожить слух?
Другой напев мне ближе до поры.
Но не напрасно прокричал петух –
Лечу к подножью голубой горы.

Гора? Да полно! Ишачок-сугроб
Под свист спесивых мартовских бичей
Глядит на трехэтажный небоскреб, 
Над ними ветер в тридцать этажей.

В окно гостиничное солнце бьет,
И я смотрю, не отрывая глаз,
На чахлый снег, на вороненный лед –
Зимы оскудевающий запас.

Открою дверь, пройду по этажу –
Ни одного знакомого лица.
На улицу несмело выхожу:
Поземка – отчуждения пыльца..

Степные ветры уняла весна,
Схватившись с их раскосою гурьбой.
Горбатый ишачок, восстав от сна,
Впрямь обернулся сопкой голубой.
1978
 
* * *
Слово толкнулось и замерло,
Будто под сердцем дитя.
Я его переупрямила,
Жизнь подарила шутя.

Знала ли я, каково оно
Будет, явившись на свет?
Туго спеленато, сковано, 
Чувства угасшего след...
1978 
 
Старый поэт
А. Тарковскому 

Приученный к долгим цезурам,
Он взглядом погасшим и хмурым
Собратьев своих провожал.
А впрочем, он слыл балагуром
И давним, незлым каламбуром
Охотно юнцов потешал.

О нет, не ходил он в смутьянах,
Речей не твердил покаянных,
И профиль был ясен и строг.
И так же, как в строчках чеканных,
Как в бледных предзимних полянах,
В нем вечности был холодок.

Известности поздней прохлада.
Что делать? И это награда.
Пускай прожитое горчит,
Острит он, и публика рада,
И привкус безвредного яда
Ее торжества не мрачит.
1978 
 
Прощание с летом
Глазастое солнце над лесом висит.
В земле бродят лета остатки.
Несорванный гриб вслед нам шляпкой косит,
Мы в город. Мы прочь. Без оглядки.

А что б оглянуться! Ведь надолго прочь –
На осень, на зиму, на жизнь,
На день, прорастаюший в холод и ночь.
Листва, погоди, не кружись!

А мы все вперед, в ветровое стекло,
Не замечая обочин,
Которыми лето отстало, ушло
Туда, куда въезд наш просрочен.

Глядим на асфальт, что летит к нам в окно,
Зажатый меж знаков и схем.
Поклон тебе, скорость! С тобой все равно,
Откуда бежим и зачем.
1978
 
Ялта. 1979

1

Я не хотела приезжать сюда.
Казалось, память с головою захлестнет, 
Как соль морская. Этих темных вод,
Казалось, не увижу никогда.
Вот странность – ровно через десять лет
Я здесь проездом. В грузные суда
Все так же суматошный порт одет,
Лишь тот корабль, что белым был тогда,
Теперь чернел, цепляясь за причал,
О чем-то, надрываясь, мне кричал,
Как будто требовал меня к ответу
За то, что нет тебя. ..

Автобус звал гостей нетерпеливо.
А с дальнего холма смотрел ревниво
Тот куст миндальный, что десятый год,
Десятую весну без нас цветет.
Я больше ничего не узнавала.
Пыхтел автобус, и волна вставала
И отставала....-

2

Как беззаботно мы тогда смеялись
И ничего на свете не боялись –
Ни времени, ни боли, ни измены,
От непомерной власти чуть надменны.
Мы знали: море служит нам одним,
Штормит, едва развлечься захотим,
Нас обдает улыбчивым теплом,
Когда мы вдруг соскучимся о нем.
Из автоматов юное вино
Струилось, как лоза, легко, красно;
Смеялись мы на улочках кривых,
И город с нами ласков был и тих,
Смеялся с нами, будто по заказу,
На то, что впереди, не намекнув ни разу,
Как он спешил обнять нас, обогреть...

Смеяться так не дoлжно было сметь.
 
 
Двор на Баррикадной

1

Через белую скакалку
Я скачу, скачу, скачу,
Черных тапочек не жалко,
Скину их и улечу.

Брошу двор на Баррикадной,
Брошу надоевший класс,
В чадной кухне крик надсадный,
Неусыпный бабкин глаз...

Петли вьет моя веревка,
В городской пыли свистит.
А на тапочках шнуровка
Размоталась и висит...

Спотыкаюсь, ушибаюсь,
А подружки хохотать...
В три погибели сгибаюсь
И домой иду мечтать,

Чтоб подружки не дразнили,
Чтобы стать для них своей...
Много ль годы изменили?
Что нашла в мельканье дней?

...Новый двор. Гляжу украдкой,
Как скакалка петли вьет.
Годы, годы... Три десятка...
Что прыгуний  э т и х  ждет?

2

Хромая этажерка
Рогами в потолок.
За стенкой кутит Верка,
На стенке мой Ван Гог.

Цветных картинок стопка –
И Жанна Самари:
Сама управлюсь с кнопкой –
Хоть целый день смотри!

Ах, «Красный виноградник»
И голубой Дега!
В каморке нашей праздник,
Хоть в пол-окна снега.

За стенкой пляс разлапый,
Дом ходит ходуном...
А мы листаем с папой
Любимый наш альбом.

Что в памяти хранится?
И свет, и грусть, и чад...
И все отец мне снится
Который год подряд...

3

Мать и отец мой жили в подземелье:
Где дом стоял наш, там теперь метро.
Но зренье сохранить они посмели –
Взлетала кисть, печалилось перо.

Вы возразите: было два окошка,
И значит, дом стоял не под землей.
По воскресеньям жарилась картошка,
Сосед был хоть запойный, да не злой.

И два кола – ну чем не две колонны? – 
Просевший подпирали потолок.
Вполне доступен был вихор зеленый
Земли московской, влезшей на порог...

Но в дом подземные врывались гулы –
Отцовской новой жизни голоса...
И воскресают желтые аулы
И розового Крыма небеса,

Когда искусства худенькие жрицы
Спешат к нам на подземных поездах,
Чтоб легкими руками в папках рыться,
Благоговейно путаясь в годах.

И в дом другой, где мама сберегает
Из подземелья извлеченный свет,
Упрямо проникает жизнь другая...
Есть радость, есть беда, а смерти нет.
1980
 
* * *
Дождь – веревочная лестница.
Мне взобраться бы по ней,
Со ступеньки верхней свеситься,
Чтобы глянуть в пропасть дней.

Различить к земле придавленный
Во дворе московском дом,
В низенький штакетник вправленный
Палисадник под окном.

Разрослись там беспорядочно
Желто-круглые цветы.
Дома тесно, дома празднично,
Дома радости просты.

Многолюдный чай с баранками –
Папа ворожит над ним.
Где-то вьюга над бараками,
Где-то нам не видный дым.

А над нашей хлипкой крышею
Лишь дымка печного тень...
Но уже теплушка рыжая
Нас трясет который день.

Еле проступают в пропасти
Смирный ослик и арык,
И тетради первой прописи,
И акына темный лик.

Репродуктор, сводок крошево,
Кособокий саксаул.
Ничего не ждет хорошего
Сумрачный хозяйский мул...

Что же после?.. Память мается,
Лестница оборвалась.
В луже прячется, ломается
Меж Вчера и Завтра связь.
1980
 
* * *
 
Откуда застывшие эти фигуры
На одиноком шоссе?
Зачем на проезжей стоят полосе,
Чего они ждут терпеливо и хмуро,
Куда им – хотя б на одном колесе?

Чего они ждут под свистящей позёмкой
Какою поклажей набиты мешки?
Куда мы с тобой вдоль апрельской реки,
Еще не расставшейся с коркою ломкой?..
Теснят нас к обочине грузовики.

Как свечи, стволы на заснеженном блюде
Стоят в обнаженной пасхальной красе… 
Откуда они –  эти хмурые люди
На одичалом шоссе?
1980
 
* * *
Под мертвой, прошлогоднею листвой
Чего ты ищешь, галка-горемыка?
Как призрачно в апреле под Москвой,
Уйми озноб – о чем так много крика?
И не кичись, что ветвь, как ты, черна,
Не вздумай с ней тягаться чернотою –
Она от солнца близкого хмельна,
Ей скоро зеленеть, а нам с тобою
Все оставаться в черном оперенье
(Хоть щегольнуть не прочь мы серебром),
Уверовать, что наш удел – смиренье,
И не спеша поскрипывать пером,
Отыскивая под сухой листвой
И в летней суете – авось, дождемся –
Свой корм, свое призванье, свой покой,
И – не кричи же! – может, обойдемся
1980
 
* * *
Я столько жизней прожила –
Не сосчитать.
И ни одну б не отдала
За тишь да гладь.

Но отдала б все до одной
За эту тишь
В разноголосице лесной,
Где ты со мной молчишь.

Все до одной бы отдала
За эту гладь,
Где два некрашеных весла
И ты – рукой подать.
1980 
 
* * *
Я уже засыпаю, уже засыпаю,
Я уже по летящим ступеням ступаю,
Я уже подымаюсь по ним в облака,
Я уже молода, влюблена и легка,
Я пляшу на висячей изменчивой сцене,
Вместо зрителей чьи-то знакомые тени,
Я за ними тянусь, но ступени трещат,
И я падаю, падаю – смута и чад:
То ли печка дымит, то ли память томит,
То ль война, то ль заслонкою мама гремит,
То ли замерший смех, то ль в грядущем беда,
То ль всей тяжестью рушатся в пропасть года...

Но спасибо – весенняя ночь коротка,
И уже в тишине высоки облака,
И устойчивой лестницы сонный пролет
Только в утро пока, только в ясность ведет.
1980
 
Подмосковный романс
К нему приехала жена,
И сразу ясно стало,
Что стар он,  как стара она,
Что поздно жить сначала.

Глаза умерили свой блеск,
И речи потускнели...
Он молча шел с ней слушать плеск
Пруда в рябом апреле.

Жизнь проступала, как вода
Из-под непрочной корки...
Была война, была беда,
Известность и задворки.

Был путь изменчивый, рябой,
Уступки и решимость.
И было это все судьбой –
И стыд, и одержимость.

Крошилась жизнь, крошился лед,
Сжигали листья где-то...
Кольнула мысль, что в этот год
Не дотянуть до лета.

Жена уехала в обед –
И возраста не стало,
Надел вельветовый жилет,
Сложил для милых дам куплет –
И начал жить сначала.
1980
 
* * *
Май решил все дожди опрокинуть на нас,
Не оставив ни капли на лето.
Но с натугой уже, но уже напоказ –
Ну пол-суток еще, ну еще один час –
И последнюю выплеснет кружку,
И пойдет ворожить без берета,
Стариковского, серого – и обнажит
В синьке вымытую макушку,
И по лютикам влажным в июнь побежит.
Это будет сегодня к обеду, 
Когда я от него,
Сбросив прочь волшебство,
В мой замученный город уеду.
1980
 
На полустанке
Полустанок. К дороге лесок наклонен.
Новостройка с другой стороны громоздится.
Бьется в листьях закат, словно рыжая птица,
И сквозь нас, сквозь меня, сквозь осипший вагон,
Как в квадраты зеркал, в стекла дома глядится,
Нежилого пока, но уже оглушенного
Поездами, уже ослепленного зноем,
Чуть родившегося – и дыханья лишенного…
Темноты не дождавшись, над лязгом и воем
Проводами расчерченный месяц плывет…
Поезд дернулся. Небо сгустилось над домом.
Он один, точно перст, под немым окоемом.

Хорошо, что пока в нем никто не живет.
1980
 
В саду
...Мне казалось, угрозу я скину,
Только веток коснусь руками.
Если камень бросят мне в спину,
Это яблоко будет – не камень.

Пусть резвятся шепоты-блики,
Пусть конвой свой удвоят тени –
Ведь не люди же здесь – владыки,
Разве могут предать растенья?

Я наткнулась на листья сухие,
На шуршащий и теплый холмик.
Что ж, дела не такие плохие –
Полежу здесь, прикинусь тихоней.

Задремала я, тени скакали.
Подступали, сжимали виденья.
Снилось мне, что меня искали,
Что мой лоб придавили каменья.

Но сплетались в сизых просветах
Руки яблонь с руками людскими.
И была я одной из веток,
И носила людское имя.
1981 
 
* * *
Взаимность – что это такое?
Наверно, получить взаймы.
Ты взял одно, вернул другое,
Но вовсе не сквитались мы.

Покой вернул, а взял смятенье,
Вернул ответ, а взял вопрос.
Дал свет и отнял полутени
И нежность из дому унес.

И от¬нял вздох – и дал безмолвье,
Суровую надежность стен,
И общее дал изголовье 
И невозможность перемен.
1981
 
* * *
Я не была ни надменной, ни злою,
Да и не вовсе была равнодушна.
Руки твои пахли свежей смолою,
Я бормотала темно и натужно
Что-то об этой весне запоздалой,
Что-то о встрече, которой не будет,
Хоть и не думала я, не гадала,
Что мои доводы пыл твой остудят.
Ладно, пускай своим каменным боком
Ломится город и в эту аллею,
Ладно, попотчуй березовым соком, 
Наверняка, я опять захмелею…
1980
 
* * *
Неужто дню так больно умирать?
Суровые стволы кровоточат.
Густою охрой выжженная прядь
Повисла меж ветвей, приняв закат.

Вся плоть небесная изнемогла,
Сгорает и течет в небытие...
А по земле уже сочится мгла,
И тень ложится на лицо твое.
1980 
 
* * *
Голоса пропадают в пространстве.
Ты зовешь, но не слышу я зова.
Я к другому взываю: «Останься!»
Он в свою глухоту закован.

Голоса, и улыбки, и взгляды
Так беспомощны, так летучи, 
Что без ропота, без досады
Я ловлю неуживчивый случай.

Все зову я кого-то чужого,
А со мною мой друг одинокий.
На скрещении зова и зова –
Самый близкий, самый далекий.
1981
 
Осенний пруд
Еще сентябрь стеснялся наготы,
Стыдливо проступала позолота,
И лишь над прудом надсмеялся кто-то
В порыве ведомственной суеты:
Спустил всю воду, как одежду сдернул,
И пруд стоял, потерянный, покорный,
И обнажались дна его черты.

И оказалось, что под той водой,
Которая к нам ластилась, качала, 
В прохладные объятья заключала, –
Лишь глины с тиной неопрятный слой.
Но в лунке студенистой, где светилась
Вода, не покорившаяся враз,
Мелькало что-то, трепетало, билось,
И чья-то жизнь там снизу вверх рвалась.
1981
 
Весна в Крыму

1

Дрозду не мешает,
что рядом поет соловей,
реке не мешает,
что рядом кипит океан,
и вкрадчиво вторит пучине
казенный титан
за дверью моей –
и могу напоить вас чайком.

Бок о бок палаты ума
с глинобитным домком
и смысл, и бессмыслица,
ветра и птиц кутерьма
даны и провидцам,
и сытым сегодняшним днем,
в чьей скудости плачет, ликует
не дух, а душа,
кто смерти страшится,
ее что ни миг тормоша,
стремясь к ней и стиснутым горлом,
и бельмами глаз,
кто, грудь заливая,
все тянет, хрипя, из ковша...

Доверившись солнцу,
прибрежный песок вороша,
не этим ли самым 
и я занимаюсь сейчас?..

2

Листья оливы – сизые блики,
неба узкие отпечатки,
глянцевый взгляд –
след великих религий,
но с веток бесплодных
все взятки гладки,
обильные листья –
безгласные крики.

Пробоины древности на дороге,
мятые камни под нынешней пылью.
Морщинистый кряж и крутые отроги,
чужие пестрящих долин изобилью,
глядят сверху вниз
и подводят итоги.
И видят вьюнки сигаретного дыма,
и слышат, что так же неправедно слово,
и знают, за нами следя недвижимо,
что куст впереди,
безобидный, лиловый,
горит купиною неопалимой.

Чернеют ожоги...
Но мак меж ромашек
алеет, цветет по чьему-то веленью.
И мы убегаем от слов и бумажек,
и в зарослях влажных
мелькают олени,
и птица невечными крыльями машет.

3 
 
Танцевальная площадка 

Площадки танцевальной
                                 зыбучее нутро.
Там замкнутые лица, как поутру в метро,
Там руки, плечи, ноги куда-то наугад
В мажоре микрофонном 
                                    безрадостно скользят,
То в ритм не попадая,
                                    то следуя за ним, –
Так пассажир в вагоне 
                                   трясется, недвижим.
В объятье старомодном 
                              мы движемся с тобой,
Глаза в глаза вперяя
                                    и руку сжав рукой.
Никто не засмеется 
                        и не прогонит нас –
Всеведущие дети,
                            заученный экстаз.
Мы им неинтересны,
                           а нам они страшны –
Подранки иль пираты –
                                        без веры и вины.
Что видит, что скрывает
                               невидящий их взгляд?
На юных гладких лицах
                                      следы каких утрат?

Друг друга не касаясь –
                          им ни к чему партнер,
Глотают, извиваясь, громоподобный сор,
Летящий в них с помоста,
                                          где трое бедолаг
С мелодией нахальной
                                          не справятся никак.
Приморский щедрый вечер  –
                                        и этот нищий рой,
И музыка без музы,  
                               глушащая прибой...
Уйду туда, где ветер
                                  гудит в кустах тугих,
Взгляну в глаза немые
                                ровесников моих –
Без танцев танцплощадка,
                                 без направленья шаг...
За берегом зеленым
                     пылит седой большак.

4

Горят горицветы, горюют.
И мы, долговечней стократ,
Вбирая горячие струи,
Спешим мимо них на закат.

Счастливое наше молчанье
И сбивчивость пылких бесед –
Прощанье, прощанье, прощанье,
Дразнящий и меркнущий свет.

5

Мерцают аметисты
Задумчивых стрекоз...
Хоть говорить цветисто
Я не люблю до слез –

Но что же делать, если
Ты нынче так богат
И на балконе в кресле
Сидит жучок-агат?

И ящерица – юркий
Скользящий изумруд...
Так вытряхни окурки,
Дела пусть подождут.

Вглядимся лучше в дело,
Которым занят луг, –
Трава так осмелела,
Ей вянуть недосуг,

Она не хочет сохнуть,
Ей хорошо в росе.
И по кому ей сохнуть –
По вилам и косе?

Всему свой час. Сначала
Всей зеленью – в зарю...
Что ж ты молчишь устало,
А я все говорю?

6

Встречались мы в жизни другой –
Лет двести тому или двадцать –
Зачем вспоминать, дорогой?
Счастливо тебе оставаться!

Зачем меня в гору зовешь?
Взбираясь, ты нажил одышку.
Спускаться пора, хоть похож
Ты все на того же мальчишку.

Ко мне загляни на часок –
Припомним доступные горы,
И девственный белый песок,
И храбрые бурные ссоры,

Что были легки, словно мяч,
Который мы в море ловили,
Холодный прибой был горяч,
Когда мы без всяких усилий

Ныряли в зеленую соль,
Еще не травившую раны.
Короткая жгучая боль,
Отходчивых слез океаны…

Но ты не уходишь, сидишь,
Задернутый плотным туманом.
И память скребется, как мышь
В той жизни скреблась за диваном.
Коктебель 1982
 
Вечер в Тбилиси
Девочка с полотен Пиросманишвили,
круглоголовая, круглоногая,
в белых круглых оборках,
внимательно склонив коричневую челку,
играла на скрипке в особняке,
увешанном пейзажами Тифлиса и Парижа.
Слушали девочку аристократы –
узколицые седеющие князья,
длинноокие красавицы-княгини
в тяжелых браслетах на тонких запястьях.
С трудом оторвавшись от телевизора,
расселись по стенкам
их взрослые дети
с отрешенными четкими лицами.

Мы вышли после концерта,
затесались в мужскую толпу,
вдохновенную, пламенноглазую.
Взлетали над площадью транспаранты,
где изящным старинным шрифтом
было начертано
гордое слово  Д и н а м о.
На улочке затаенной
осталась робкая скрипка
и малая горстка
сгрудившихся у рояля,
что родился в восемнадцатом веке
и сумел уцелеть в двадцатом.
1982 
 
* * *
В.Н. Марковой

Все, что во мне не громче шелеста,
Все, что нашептывает май,
Молчунья вещая, отшельница
Сказала будто невзначай.

В ее вселенную открытую
Вхожу и жадно слово пью.
И снова дую в позабытую
Смурную дудочку мою.
1983
 
В доме для престарелых
Как это сталось? Выпали из гнезд,
Сколоченных с их помощью птенцами.
Ввысь не взлететь... Шажок – и тот не прост,
Путь в небо – вниз, путь в небо – под ногами.

Клюют подолгу жесткое зерно,
Прошедшее перебирают вместе,
А на уме одно, всегда одно –
Из милых гнезд ощипанные вести.

Летали стаей – стайкою бредут,
Любой рассвет им достается с бою.
А ночью – врозь – вершат последний суд
Кто – над гнездом, кто – над самим собою.
1984
 
* * *
Титаны жили очень просто –
В убежище для престарелых.
Стеснялись собственного роста
И голосов чрезмерно смелых.

О чем их тайная беседа?
Так упоенно, так пространно
Не про себя, не про соседа,
А про Изольду и Тристана;

Про Данта, Пушкина и Блока,
Про сновиденья и болезни,
А, если не спалось, про Бога
Простые складывали песни.
1984 
 
* * *
Мосты разведены –
нам не соединиться.
Огни ночных судов
проплыли вереницей.
Что руки простирать
над черной немотой?
Я отступлю туда,
где встретимся с тобой,
туда, где все равны,
где нам соединиться
не могут помешать
ни гаснущие лица,
ни шумный вздох воды,
ни фонарей зарницы...

Я отступлю туда,
где встретимся с тобой.
1983
 
* * *
В пещеру меж кленом и липой
Войду – от дождя схоронюсь.
Вот так бы до смертного хрипа,
Когда я с тобой породнюсь.
В пещере под липой и кленом
Укрыться вдвоем навсегда –
Какая отрада влюбленным,
Да тем, кто остался, – беда.

Я им про пещеру ни слова,
Про то, как зовет меня тьма.
На дождь из-под черного крова,
На свет выбираюсь сама.
1983 
 
Двойное отраженье
Кате 

1
На прогулке 

Уютна карета,
Весною прогрета,
Плывет вдоль домов синева.
В карете красотка,
Безмолвствует кротко –
Атлас, белизна, кружева.

Красотке полгода,
И что ей погода –
И солнце, и дождик впервой.
Покуда в коляске,
Лишь сказки да ласки,
Баюкает гул городской.

Проснулась – и в слезы.
Какие угрозы
Спугнули младенческий сон?
Мне вспомнилось детство –
Куда от вас деться,
Урал, между вьюг перегон?

Бренчит погремушка,
Склонилась старушка:
– Ах, не было б только войны! –
И взгляд сердобольный
Не надо, довольно,
Мы опытом страшным больны.

В карете нарядной
Поедем обратно
Домой – о своем лепетать...
Ой, батюшки-светы,
Не надо газеты
Старушкам и детям читать.

2

Я дела своего уже не знаю.
Младенец в доме – вот оно и дело.
Баюкаю, купаю, пеленаю –
Все остальное будто отлетело.

Перо тоскует, и зовет коляска.
Я знаю: предпочтенье – пораженье.
Младенцу – сказка и стиху – завязка,
Двух жизней свет – двойное отраженье.

3

Что ты бормочешь, дружок, засыпая?
Слов самых первых слетается стая
С улицы, рвущейся через балкон
В непостижимый просторный твой сон.

Что ж я так маюсь, слова зазывая,
Свой самый первый сон забывая, –
Мама и папа, котенок и мяч –
Что ты? О чем? Не пугайся, не плачь!

Я прикасаюсь тихонько к подушке:
Вот мы какие с тобою подружки!
Вместе мы первые учим слова –
Мама и папа, книга, трава...

Разницы нет меж тобою и мною.
Есть только время мое – за спиною.
Есть только время твое – впереди.
Не торопись, первый сон догляди!
1984 
 
В дороге
Спидометр бок о бок с часами,
И взапуски стрелки бегут.
Расстаться торопимся сами
С дорогой, холмами, лесами,
С медлительным ходом минут.

Скорее, скорее, скорее –
Пространство и время спешат.
Листок мимолетный стареет,
Мой полдень за кузовом реет,
Но стрелки свой подвиг вершат.

Шлагбаум – стоим в нетерпенье.
Как долго грохочет состав!
Промчались гремучие звенья –
Куда нас мгновенья-ступени
Взметнут, километры вобрав?

...Но там, где замрут обе стрелки,
Смеется и плачет дитя.
И в этом вся суть – без подделки –
Я в няньки спешу и в сиделки,
Сквозь время и версты летя.
1983
 
Лебедь
Чужих не принимает стая...
И если не подрежут крылья,
Взовьешься, стать своим мечтая,
И сверзишься, изнемогая
От униженья и бессилья.

Останься... Не маши крылами.
Внизу ты сам себе владыка.
Земля пылает под ногами,
Но вознесен земными снами,
Ты стае не подаришь крика.
1983 
 
* * *
Всю жизнь с охранкой в жмурки
Играл один поэт.
Другому лучше – турки,
А третий – пистолет
В висок себе нацелил,
Опередил  итог…
Бегут, бегут недели,
Но не взведен курок.

Покамест от охранки
Хранит Всевышний нас –
Зачем от малой ранки
Искать в забвенье лаз?
Тебя забыть успеют, 
Ты не забудь пока,
Как вдруг сердца теплеют,
Коль тронет их строка.
И помни, благодарный,
Как плачешь им в ответ,
Когда в толпе базарной
Твой пропадает след.
1983
 
Пушкин в Михайловском
Как берегли его друзья,
Моля не быть собой,
Дрожать, дыханье затая,
Над каждой запятой.

Охальничая и смеясь,
Взыскуя и любя –
Как он берег с друзьями связь,
Как не берег себя!

Все держат за руки его,
И сам смириться рад.
Но слово – беса торжество
Все лезет невпопад.

Москва закрыта до поры
И навсегда – Париж…
В Тригорском ласковы пиры,
Да разве усидишь?

И жажда воли так горька,
А путы так прочны,
Что дышит гибелью строка
И годы сочтены.
1983
 
* * *
«На поле бранном тишина…»
В.А. Жуковский            

Когда валит орда
Вслепую, напролом
И Страшного суда
Накатывает гром –

Вспорхни на свой шесток
И – тихо, ни гугу.
Несется вскачь поток,
А ты на берегу.

Ты сух и невредим.
И есть пока пшено.
Что за шестком твоим –
Не все ль тебе равно?

Но вдруг Мамая рать
Тебя собьет копьем –
Успеешь ли понять,
Что не взмахнул крылом?
1983
 
Чужие письма

Над книгой Марии Петровых

Как будто письма чужие Читаю тайком всю ночь. Припала к горькой поживе – И оторваться невмочь. В небытие открытый, Себя не прощающий взгляд. Черных надгробий плиты, С е р е б р я н ы й Арарат. К собственному призванью Неутоленная страсть. Как с прямыми словами В мнимостях не пропасть? Не робость, не осторожность – Себя не привыкла спасать. Гордая невозможность Письма чужие писать. 1984
 
Песенка
Где-то рассвет для двоих встает.
Нежность не оскудела.
Тем, кто до ночи ждет у ворот,
Нету до этого дела.

Грозные ливни пылают в ночах,
И не бывать рассвету.
Тем, кто купается в синих лучах,
Дела до этого нету.

Заступа стук, лопаты шлепок.
Черное одеяло.
Тем, кто зарылся в пляжный песок,
Дела до этого мало.
1984
 
* * *
Здесь красным глазом из-за черных спин
Простуженный закат следит за мною,
Цепляясь за соломинки осин,
Дух испуская за резной стеною.
Я взгляда от него не отвожу,
Не сторонюсь  болезненного взора,
И за грачами тихими слежу,
Что крыльями сметают снег с забора.
Я в хлопья кутаюсь, я снег ловлю
Неловкими, сведенными губами,
И оборачиваюсь к февралю,
Где в суматохе сталкивались лбами
Снежинки над землей и люди на земле
И под землею – в каменном туннеле,
Где вороха бумаги на столе
От неприкосновений пожелтели.
1984
 
В парке
Я завидую стройности этой,
Прямизне этих четких стволов.
Не коснись, разрушения мета,
Тех, кто так непреложно здоров!

Вижу гибкие переплетенья
Рядом с гиблой сухоткой ветвей.
Пряный дух терпеливого тленья
С каждым годом слышней и больней.

Повседневность щадит городская
От прорыва в безмерность и суть...
Не без умысла елка нагая
Преграждает бездумный мой путь.
1984
 
* * *
Твердью звалось – что же так беззаветно
Плачет о ком-то все дни напролет?
Влезло во вдовий наряд беспросветный,
Только сережка украдкой блеснет.

Плащ застегнула я, чопорный, чинный.
Вышла, а в небе пронзительный свет.
Как на балу, серебрятся осины,
Мокрыми пальцами тыча мне вслед.
1984 
 
Лодка на снегу
Снег истончается
на берегу
Лодка качается
на снегу.
Мимо бегу,
мимо бегу,
граней скользящих 
не устерегу.

Снег зеленеет
листвой становясь.
Пруд леденеет,
и хрупкая связь
между моею землею и мной
теплится коркою слюдяной.
Мартовский снег задеваю веслом,
памятью робкой петляю в былом.
Вечность и прах
зачерпну второпях.
Путаюсь веслами в облаках.
1984
 
* * *
Тапер упорствовал.
Метались фалды фрака,
Заношенного, словно разбитные
Коленца, что выкидывал послушно
Рояль как бы в предсмертной лихорадке,
И тени, непрозрачные, сплошные –
Двойняшки-клочья пляшущего мрака –
Полосовали стены, точно в прятки
Играло время в заведенье душном.

И я была той темноты клочком,
И ты был тенью, ты был двойником
Моим ли, или тени той, другой,
Еще не стершейся – подать рукой,
Хоть время давнее… Но разве не едины
Все времена? Вот я схожу с картины
Веласкеса, а, может быть, Ватто,
А то и Сурикова – верьте или не верьте –
Вокруг меня кудрявые куртины,
В санях меня везут навстречу смерти –
А вот и некто в драповом пальто
Меня уводит из дому… Куда же?..
Да что гадать? Теперь любой укажет.

Воспоминанья, сон, мелькание экрана,
Страницы позабытого романа,
Театр, автобус… Бешенство акаций
С полынной горечью спешит смешаться –
Пережила, увидела, прочла –
Все мне принадлежит, и ничего лишаться
Охоты нет – и этого стола,
На край которого уже легла
Тень сумерек, а сумерки лиловы,
Сквозь них бредут бокастые коровы,
Поскольку за домами скрылся зной
По воле мастеров французской школы.
На золотые, завитые долы
Спустился вечер… И тапер ночной,
Откинув молью траченные полы,
По клавишам дубасит, как шальной.
1985
 
Отпуск в октябре

1

Змея ползла, и самолет летел,
На рынке продавали фейхоа,
Она лежала между жадных тел,
Охотясь за теплом, – как снег, тиха –
Как неуверенный, неяркий снег
За облаками, в городе родном,
Где этот летний день был зимним днем,
Где так шершавилась поверхность рек,
Как этот сморщенный сухой чурек,
Надкусанный, присыпанный песком.

За ярусами взгорий и холмов
Бескрайний задник в сизый тюль одет.
Возвышенных не подбирала слов –
И слава Богу!.. Сторонясь бесед,
Смотрела в новый день поверх голов.

Лоснилась навощенная хурма,
Незимний мандарин просился в рот.
И зная все, чему придет черед, 
Чем сушит мозг бессонниц кутерьма,
Вжималась в пляж – блаженствующий крот –
И жмурилась... А через день – зима.

2

Тикали ходики в доме когда-то...
Не отличаю мгновенья от суток.
Меж полыханьем зари и заката
Вздох неглубокий – весь промежуток.

Здесь на рассвете, здесь на закате
Морем размножены красные стрелки.
Здесь на вобравшем миры циферблате
Сутки мои – скороспелки, безделки –

Впрочем, как те тарахтелки, что мчатся
Там, по шоссе, и чье дорого время.
Маятник, стой! Дай еще покачаться
В ритме прибоя вместе со всеми –

С гномиком, хнычущим в комбинезоне,
С матерью, что по часам его кормит...
Стрелки на гальке, брусчатке, газоне,
Целятся в спину с гремящей платформы. 

3

Тяжесть тайных побуждений
В искренних глазах.
Вязь лукавых рассуждений,
Заплетенный страх...

Ухожу от разговора,
На небо гляжу.
Солнце, красно от позора,
Близко к рубежу.

Тьма тиха и сердобольна.
Только шмель жужжит.
Только в лампочке настольной
Искра дребезжит...

Ночь осталась на бумаге.
Чист, прозрачен день.
И от страха до отваги
Лишь зари ступень.    

4

В гигантском крыле заплуталась луна,
В слоящихся перьях взлохмаченной птицы.
А солнцу не терпится в море скатиться,
Макушка багровая еле видна.

Конечно, вы мигом мне все объясните –
Зачем тот павлин, растопырясь в зените,
Луной в оперенье своем щеголяет
И кто и зачем в краску море вгоняет –
Но все-таки мало мне ваших открытий.

И как меня скептик ученый ни правь,
Я верю, что вместе пускаемся вплавь –
На разных волнах – во вселенной одной –
И я, и мой скептик, и солнце с луной –
И кто-то невидимый, кто-то безвестный,
Следящий за нами из пристальной бездны.
1985 
 
* * *
Под хищный рев бульдозера
Замолкло, сжалось озеро,
Трепещет потрясенная вода.
Земля послушно мелется,
В испуге роща мечется –
Погибель, созидание, страда.

Все в жизни совмещается,
Смещается, прощается –
И я себя терпимости учу.
 Для каменного здания
Лишился лес дыхания, –
Наверно, это жизни по плечу.

Но вижу мошку слабую,
Раздавленную лавою, –
Не мне ж ей про терпенье толковать!
И если смята рощица,
И если в муках корчится –
Так не бульдозер же на помощь звать!
1986